Всадники
Шрифт:
От часа к часу, переходя из рук в руки и от седла к седлу, козлиная шкура приближается к своей цели. Оба столба уже миновали. Но вот один из всадников выхватывает ее из рук противника, избегает других, или сбрасывает их ударом с седла на землю, мчится, держа в руке свой трофей, к белому кругу и бросает в него козлиную шкуру, или то, что от нее осталось…
— Халлал, халлал! — закричал в эту минуту конюх.
— Халлал, халлал! — подхватил его крик сосед в чапане.
— Халлал! Халлал! — повторили горы и скалы перевала Хайбер.
Когда горное эхо стихло, воцарилась тишина.
— Вот, теперь вы знаете, какова игра Чингизхана, — закончил Гуарди Гуеджи.
— Благодарим
Единственный голос у ног старика не повторил эти слова, а произнес печально и расстроено:
— Что мне от того, дедушка, что теперь я знаю правила такой прекрасной игры, если я все равно никогда ее не увижу?
— Он прав… действительно, кузнец прав… — зашептались в толпе люди из горных долин и перевалов.
В меланхоличной задумчивости мужчины стали подниматься со своих мест один за другим, собираясь вернуться к грузовикам и караванам.
Но Гуарди Гуеджи поднял свою палку, чтобы задержать их еще на минуту и сказал:
— Кто из смертных может говорить такие слова, как «всегда» или «никогда» всерьез? И как доказательство, слушайте меня: впервые, с начала времен, вблизи Кабула, по ту сторону Гиндукуша, состоится бузкаши!
Шоферы прекратили сзывать людей, путешествующие же словно окаменели и не двигались. Наконец, всех их прорвало разом.
— Как?
— Почему?
— Когда?
— Потому что Захир Шах приказал, — ответил старик, — чтобы раз в году, лучшие игроки в бузкаши, на своих лучших конях из степей, собирались в Баграми, недалеко от Кабула, и играли там в бузкаши, в месяце мизане, [9] в день рожденья шаха.
— В месяце мизане?
— Так следующий месяц уже мизан!
— Я поеду туда!
— И я тоже!
— Эх, продам мою последнюю овцу, но поеду!
— А я топор продам!
9
Мизан — сентябрь-октябрь по афганскому календарю.
— Продаю чадор [10] моей жены!
Моторы грузовиков заревели и путешествующие стали забираться на свои места.
— Теперь я пойду пешком, — обратился кузнец к Гуарди Гуеджи. — Деревня, где справляет свадьбу мой брат, совсем недалеко отсюда. А ты дедушка?
— Я еду дальше, — ответил Гуарди Гуеджи.
— А куда?
— В степь. Решение шаха поднимет много пыли между всадниками, играющими в бузкаши.
— И что же? — спросил кузнец.
— Я знаю много, очень много древних историй, — ответил ему Предшественник мира. — И поэтому я хочу пережить еще одну, — новую, которая только что началась.
10
Чадор — легкое белое, синее, реже черное покрывало скрывающее тело и лицо женщины-мусульманки.
Часть Первая: Шахское бузкаши
Турсен
Там, в провинции Маймана, высоко на севере Афганистана, почти на границе с Россией, начинался новый день.
Неподвижно, словно деревянная колода, лежал на спине старый Турсен, и была его спина так широка, что занимала почти весь чарпай. [11] И как бывало
11
Чарпай — дешевая кровать. Даже не кровать, а лежанка, простая рама на четырех ножках, перетянутая крест-накрест веревками, поверх которых стелят грубые циновки и курпачи.
Итак, старый Турсен ждал. Ждал, когда же его тело будет принадлежать ему вновь.
При этом он не чувствовал ни нетерпения, ни горечи. Истинно сильный человек переносит неизбежное зло хладнокровно. Постепенно, как это случалось каждое утро, — хотя, с каждым днем это происходило все позже и позже, — пришел миг, когда старик почувствовал, что его тело вполне уже может подняться.
Опираясь своими огромными, нескладными ладонями о край кровати, он медленно сел.
Здесь он сделал маленькую паузу, чтобы во всеоружии встретить боль, которая любила приходить неожиданно. И вот она была уже здесь, с каждым днем становясь чуточку сильнее, мучая его, пока он опускал сначала левую, а потом и правую ногу на красноватый земляной пол.
В головах курпачи, [12] там, где он спал, висели две толстые, струганные палки. Он взял их и приготовился к самому сложному и болезненному: встать с постели.
И это тоже нужно было перенести без стона и вздоха. В комнате не было никого, но что из того? Единственный свидетель, который был важен, — это он сам.
В конце концов, он обнаружил себя стоящим в длинной рубахе посреди комнаты, всю обстановку которой составлял чарпай, да маленький низкий стол. Он сделал пару тяжелых шагов и отбросил сначала одну из палок, а через несколько шагов, и другую, обратно на постель.
12
Курпача — простеганный матрас, набитый хлопком-сырцом или шерстью.
Все. Получилось. Теперь одежда. Прежде всего, длинный чапан, такой старый и заношенный, что черные полосы на нем почти не отличались от серых.
Затем, служащий поясом кусок льняной материи, который соединял широкие полы чапана. Потом туфли из жесткой кожи, чьи носы были загнуты вверх словно клювы хищных птиц.
Но самое сложное лишь предстояло — повязать тюрбан. Да еще так, чтобы он отражал его ранг, возраст и положение. Для этого нужно было поднять руки над головой: жесточайшая мука для его плеч.
Разумеется, он мог бы себя от всего этого избавить. Рахим, бача, его маленький слуга, который спал на полу коридора перед его дверью, прибежал бы к нему по первому зову, полный гордости, что он может помочь ему одеться.
И не только он, но любой здесь, каким бы взрослым и почтенным он не был.
Услужить такому человеку как Турсен — было честью. Все это знали, и он сам в особенности.
Но Турсен также знал, что абсолютное уважение означает власть, лишь при соблюдении одного условия — если человек в действительности ни от кого не зависит.