Встреча с неведомым
Шрифт:
Закончив очередной роман, бабушка поила нас чаем с пирожками, и ребята расходились. А мы доставали старую карту Арктики, расстилали ее на столе и пытались отыскать то место, где сейчас находились папа и мама.
Мы хотели знать как можно больше про те края, где путешествовали мои родители, а ее дочь, и у нас уже была целая «арктическая» библиотека. Мы читали с ней вслух по очереди, пока не начинали слипаться глаза. Тогда мы выпивали по стакану кефира (профилактика от старости) и укладывались спать — во втором часу ночи, так как оба по натуре полуночники.
Бабушка засыпала сразу, а я долго слушал затихающий
Мне почему-то виделась всегда одна и та же картина: океан, бушующая в темных разводьях вода, огромные льдины, сжимающие обледенелое судно, белое, как призрак. А потом судно исчезало, и я видел страшной высоты берег, круто обрывающийся к морю, скалы, пропасти, ущелья, темные клубящиеся облака и цепочку людей, пробирающихся по краю обрыва с ношей на плечах. Среди них были отец и мать.
Когда я наконец засыпал, меня мучили кошмары: крушения, метели, скрежет льда, крики о помощи; я бился подо льдом, задыхался, плакал, просыпался с криком.
— Колька, ты что? — спрашивала бабушка спросонья.
— Так. Просто видел сон!
Почему-то я стеснялся говорить правду о своих ночных кошмарах. Вместо того чтобы увлечься Севером, как многие мои сверстники, я приучился бояться и ненавидеть его.
Книги о Севере мне совсем не нравились. По существу там было одно и то же: неизбежная пурга, медведи, переход через реку и ужасные холода, а я был с детства очень зябкий. У меня настроение портилось от этих мрачных книг. Читал я их лишь для того, чтобы узнать, что переживает бедная мама.
Я от всей души удивлялся своей матери: как она могла променять театр, славу, Москву на полярные ночи, бури, льды, холод, дикие скользкие горы без троп и путей? Про себя я знал твердо: я бы никогда не променял!
Я страстно любил театр! На всю жизнь запомню, с каким благоговением великая артистка поцеловала край кулисы, уходя из театра, из жизни — навсегда.
Глава вторая
МЕНЯ НАЧИНАЮТ ВОСПИТЫВАТЬ
Мне не было десяти лет, когда мои родители временно вернулись к оседлому образу жизни. Оба работали в Академии наук и готовили для печати книгу отца — огромный труд по теории географии, больше тысячи страниц на машинке. Мама сама и печатала ночами, к великому возмущению бабушки: «Разве он не мог отдать машинистке? Денег, что ли, жалко?»
Потом надо было читать типографские оттиски. Отец брал их на дом и правил до трех часов ночи, а мама печатала на машинке уже новые труды и статьи для научных журналов.
Я думал, что отец только и занят своими географическими трудами, но он, оказывается, наблюдал, слушал, что делается в доме. Следил он главным образом за мной. Знал бы я, что в кабинете так все слышно, я бы вел себя умнее. Ничего особенного я и не делал, но мне все, буквально все было поставлено в пику. И то, что я не ем борщ и черный хлеб, что кашу могу проглотить только с вареньем (аппетит у меня от рождения плохой, «у мамы тоже всегда был плохой аппетит, пока она не вышла замуж за него»); что я вечером не хочу ложиться спать, а утром меня не добудишься; что я, по мнению родителей, мог бы учиться на одни пятерки, а учусь на четыре и даже (как и у всякого человека) у меня бывают
Он наблюдал и наблюдал за нами, словно Шерлок Холмс, и однажды разразился… Было всего одиннадцать часов вечера, когда он с мамой вернулся злой-презлой от какой-то профессорши, по фамилии Кучеринер.
— Зачем так спорить, — тихо выговаривала мама, пока они снимали в передней шубы, — у вас на все буквально разные взгляды, и вы все равно ничего друг другу не докажете.
— Чертова баба! — проворчал сквозь зубы отец. Он заглянул в нашу комнату: бабушка как раз досказывала мне интересный английский роман.
— Ужин накрыт в кухне, — сказала бабушка.
Но отец, видимо, наелся у этой Кучеринер. Он приказал мне немедленно ложиться спать, а маму и бабушку позвал к себе в кабинет на совещание. Я, разумеется, тотчас приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать. Мама говорила слишком тихо, неразборчиво, а отца и бабушку было прекрасно слышно, а потом стало еще слышнее.
Отец безапелляционно заявил, что я неженка, плакса, разболтанный и забалованный мальчишка, к тому же лентяй, и что необходимо принимать самые срочные меры.
— Коля очень хороший мальчик, — сдерживаясь, возразила моя милая бабушка. — Вам не нравится, как я его воспитываю?
— Не нравится, — подтвердил отец.
— Я, конечно, не ждала благодарности, но все же думала…
Тут что-то сказала мама.
— Я весьма вам благодарен за то, что вы нянчили Николая, — прогудел отец, — но его пора начать воспитывать. Было бы странно с вас требовать то, что вы не в состоянии дать. Поэтому мы с Лилей, как родители…
— Мне отрадно слышать, что вы наконец-то вспомнили о своих родительских обязанностях, — промурлыкала бабушка. — Воспитывайте его, как находите нужным, — ребенок ваш.
— Совершенно верно. Отныне воспитание моего сына я беру в свои руки. И попрошу вас заодно перестать забивать ему голову той дребеденью, что вы ему рассказываете.
— Если бы вы не были столь невежественны в литературе и искусстве…
Опять заговорила мама. Как я ни напрягал слух, ничего не услышал.
— Я могу вообще не выходить из своей комнаты! — воскликнула бабушка.
— Это совершенно не требуется! — пробасил отец. Опять голос мамы. Даже тогда, маленьким, я понимал, какой у нее красивый тембр голоса.
— Пойми меня, Лиля, правильно… — Отец начинал раздражаться. Он уже ходил по комнате, как дрессированный лев в клетке. — Я хочу иметь сына, которым мог бы гордиться, а не какого-нибудь слизняка, слюнтяя. Я хочу, чтобы мой сын вырос настоящим человеком — мужественным, волевым, настойчивым. Упорным в труде, готовым к борьбе как с природой, так и со всякой дрянью в обществе. Я хочу воспитать в нем смелость в суждениях и поступках, способность мыслить самостоятельно, умение дерзать не на словах, а на деле. Я хочу, чтобы он умел принимать решение и доводить это до конца! — Отец стукнул кулаком — должно быть, по столу.