Встреча с неведомым
Шрифт:
Отец мог поехать отдыхать куда угодно. Но этот странный человек предпочел переться пешком через болота, леса и реки и меня тащить за собою.
Все-таки на Ветлуге было хорошо… Я не ожидал. Я на всю жизнь запомню неглубокую, спокойную реку, желтые отмели, голубоватый можжевельник, серебристый мох под высокими соснами. Мы шли по течению Ветлуги, по пути ловили рыбу и охотились. Ночью спали у костра, прямо под открытым небом, в дождь разбивали палатку. Живя в Москве, я даже не знал, что на небе такое множество видимых звезд — миллиарды, и такие они яркие, косматые, лучистые.
Да, на Ветлуге было бы очень хорошо, если бы папа так не муштровал меня. Он заметил, что я боюсь темноты, и нарочно посылал меня ночью на реку набрать воды в ведерко или поискать под «той сосной» «забытую» им днем записную книжку. И я должен был идти искать с электрическим фонариком в руке, замирая от страха. Не медведей я боялся или волков (хотя колхозники нам рассказывали, что медведи повадились ходить на овес, а волки иногда утаскивают телят), но темнота всегда внушала мне неописуемое отвращение и ужас.
Счастье еще, что нам не попадались нигде мертвецы. Папа обязательно бы заставил меня идти к нему ночью, взять из его кармана спички, и я бы, наверное, умер от разрыва сердца. Все же я постепенно перестал на папу дуться: бесполезное дело, уж он таков. И, конечно, далеко не у всякого есть такой отец: смелый, ловкий, умный, волевой, да еще путешественник и доктор географических наук.
Вечерами у костра он много рассказывал о своих приключениях на Севере. Я с большим интересом слушал. Но когда он спросил меня, кем же я хочу стать, когда вырасту, я без запинки ответил: артистом и режиссером. Папа сдвинул брови и весь следующий день был не в духе, но ничего, не выругал. А я подумал, усмехнувшись совсем как он, что еще докажу ему: не он один умеет «принимать решения и доводить дело до конца».
Единственное, что мне могло помешать стать артистом, — это отсутствие таланта. Но, по-моему, талант у меня есть. Почему я так думаю? Не потому, что выступал в спектаклях во Дворце пионеров — нам всем аплодировали, даже тем, кто играл плохо. Просто я это чувствую, знаю про себя. Уж я-то знаю. Это как шестое чувство. И потом, мне сам режиссер Гамон-Гамана сказал, когда я однажды за кулисами рассказывал ему «в лицах» про всех наших учителей. Давид Львович сначала смеялся до слез, а потом сказал серьезно: «Спасибо, Кузнечик, я получил большое удовольствие. Ты, мой мальчик, прирожденный артист».
Гамон-Гамана и утешил меня, когда я рассказал ему о муштре, которой подвергаюсь. Он сказал: «Это хорошо. Настоящий артист должен быть ловким, сильным и мужественным. На рапирах Дмитрий Николаевич не заставляет тебя упражняться? Жаль!»
В нашей школе есть фехтовальный кружок, и на другой же день я туда вступил по собственному желанию, к великому удовольствию папы.
Знал бы он…
В то лето мы прошли километров триста, таща на себе немалый груз. Много раз переходили Ветлугу
Эти три года, что отец работал в Академии наук, выпускал книгу и муштровал меня, он упорно готовился ко второй экспедиции на плато.
В марте он объявил за обедом, что экспедиция утверждена и что надо, не теряя ни минуты, приниматься за сборы. Академия наук, взявшая на себя организацию и финансирование экспедиции, придавала ей огромное научное значение. Мама, наверное, уже знала, потому что нисколько не удивилась, а бабушка посмотрела на нее и погрустнела, посмотрела на меня и чуть повеселела.
— Лиля… опять едет? — запинаясь, спросила бабушка, ни к кому не обращаясь.
— Конечно, мама!
— А-а! В театр, значит, так и не вернешься? Забыла, что ты артистка.
— Лиля давно уже окончила геологический факультет и приобрела специальность геолога, — напомнил папа.
— Значит, с театром покончено навсегда? Я тебя спрашиваю, Лиля!
— Не знаю, — сказала мама. — Но в эту экспедицию я поеду во что бы то ни стало.
— Не знаю? — удивился отец и пристально посмотрел на маму.
Она неохотно ела суп. Тень от длинных, темных ресниц лежала на ее щеках.
— Значит, скрыла талант в земле — и вот тебе твое? Возвращаю? — с негодованием произнесла бабушка.
Мама промолчала, даже глаз не подняла, может, потому, что отец все смотрел на нее, но бабушка была не таковская, чтобы промолчать.
— К таланту у тебя еще есть красота и молодость — пока есть… Ты еще убедишься в том, как это помогает артисту. Морозы, усталость, дым костра состарят тебя преждевременно. Из каждой экспедиции ты будешь возвращаться все более подурневшей и постаревшей. Ты уже выглядишь старше своих лет.
— Спасибо, — натянуто рассмеялась мама.
— Настанет момент, когда искусство позовет тебя непреодолимо. Не будет ли поздно? Еще потерять год…
— Экспедиция рассчитана на два года, — невозмутимо заметил отец.
— О! — Бабушка не могла больше есть и ушла в свою комнату.
Я невольно подумал, что отец мог сказать это и после обеда, чтобы дать нам всем спокойно поесть. Я тоже здорово расстроился. Мне было жаль расставаться с родителями на целых два года. Единственное утешение, что меня никто не будет муштровать. Снова буду спать в теплой комнате, делать что захочу.
Отец словно прочитал мои мысли.
— Тебе не хочется расставаться с мамой? — спросил он, с любопытством разглядывая меня.
— Еще бы! На целых два года… с вами обоими не хочется расставаться.
— Так за чем дело стало? Саша Черский как раз в твоем возрасте принял участие в экспедиции отца. А когда сам Черский умер, Саша фактически довел экспедицию до конца. Мать была убита горем, больна, проводники-якуты неграмотны.
Я еще не понял папу, но сердце тревожно заколотилось, щекам вдруг стало холодно. Должно быть, я сильно побледнел.