Встретимся на Альгамбре
Шрифт:
Юный светло-зеленый альтаирец, почти ребенок, демонстрирует недоумевающим зрителям покрытую сложной татуировкой верхнюю псевдоконечность. На рисунке легко узнается изображение района конфликта и мириады устремившихся туда фроггских кораблей. Весело подмигнув всеми семью глазами, юнец берет кисточку, смачивает в какой-то жидкости и легко смывает с картинки большую часть фроггского флота и, заодно, обе планеты Древних. Изображение на экране исчезает, сменяется другим, реальным видом космического пространства.
И курсанты Академии в оцепенении наблюдают, как межзвездное пространство сектора сминается,
Немногим в тот день удалось выкарабкаться из альтаирского котла. Остатки фроггского флота спасло немедленное вмешательство ашшурских союзников, вышедших из ближайших порталов и с помощью сверхсовременной гравитехники блокировавших пространственное воздействие, остановив возмущения метрики и позволив уцелевшим бежать.
Мало кто знал истинные причины катастрофы. На Фрогге до сих пор объясняли гибель непобедимой армады природным катаклизмом, трагической случайностью. Тем непосвященным, кто случайно узнал и увидел лишнее, строго приказали все забыть и держать языки за сомкнутыми жевательными пластинами.
Ифтырах молчал, но забыть не мог. Тем более, что катастрофа Фрогги невольным образом оказалась тесно связана с его личной катастрофой. Всеми осуждаемый прежде сановник, осмеянный в его гениальной поэме, после однодневной войны и счастливого вмешательства регуллиан приобрел репутацию мудреца и провидца и был восстановлен во всех чинах и регалиях. Сын его, Зуурас, вновь продвинулся по службе, а автор злосчастных стихов оказался козлом отпущения.
Высокопоставленные персоны не снизошли до жестокой мести ничтожному поэту. Ифтыраха просто-напросто назначили младшим служащим фроггского представительства в Солнечной системе и сослали на Марс.
С тех пор прошло тридцать циклов — двадцать марсианских лет — вдали от Фрогги. Правдами и неправдами, ценой многочисленных унижений и интриг, Ифтырах добился звания квинт-карда. На больший успех изгой рассчитывать не мог. И тут вдруг судьба послала ему шанс — запись, принесенную пронырливым агентом.
Квинт-кард встопорщил шейный гребень от стыда, вспомнив свою реакцию на рассказ капитана Одинцова. В сущности, ему нечего было стыдиться. Просто два слова — «альтаирец» и «татуировка» — живо напомнили картинки последнего эпизода альтаирской войны: мириады кораблей, обращенных в прах мазком мягкой кисточки. Бывший поэт не сомневался, что речь может идти только об одном альтаирце, том самом, Уничтожителе.
Никто из свидетелей однодневной войны не усомнился бы в справедливости выводов младшего офицера. Татуированная шкура капитана Одинцова была жизненно необходима Фрогге. Попавшая к Ифтыраху информация была бесценной, однако, как и все в этом мире, свою цену имела. Избавление от клейма неудачника, подъем по служебной лестнице, заслуженное благополучие — такова была наивысшая плата в глазах квинт-карда. Вот только кому следовало передать полученные сведения, чтобы не продешевить, не оказаться обойденным и обманутым?
Мучительные расчеты и размышления о будущем не давали покоя младшему фроггскому офицеру в поздний ночной час. Наконец ему
Кандидатуры непосредственных начальников: двух кварт-кардов, ленивых завистливых тупиц, и тритт-карда Аграхаса, беспринципного карьериста и доносчика, Ифтырах даже не стал рассматривать.
Во-первых, никто из офицеров младших и средних рангов не имел прямого выхода к персонам, уполномоченным принимать решения. Во-вторых, все они, не колеблясь, присвоили бы себе заслуги нижестоящего, не упомянув о нем ни единым словом.
А ведь решение использовать агента-землянина было принято Ифтырахом на собственный страх и риск. Когда Корнилов вышел на фроггское представительство, предложив свои услуги, квинт-кард, единственный, охотно пошел на контакт. И продолжал его, оплачивая донесения агента порой даже из собственных средств, несмотря на удивление и пренебрежение коллег. И сейчас он не собирался делиться успехом с недостойными.
Секонд-кард Мииррасс? Застывший в отупляющем наслаждении от вдыхания дыма дурман-травы, погрязший в долгах, этот высший офицер до сих пор сохранял свой пост, несмотря на многочисленные доносы тритт-карда Агахаса, только благодаря попустительству начальства и заступничеству высокородной семьи.
Ифтырах скорее сочувствовал бедняге — в свое время искушение избрать столь легкий путь забвения чуть не увлекло и его самого — но к делу личное расположение не имело никакого отношения. К словам опустившегося секонд-карда никто из высшего руководства не прислушается. Да и полно, сумеет ли погруженный в ядовитый грезы Миирасс сообразить, каким драгоценным открытием завладел его младший офицер?
А вот недавно назначенный куратором сектора опальный секонд-кард Луттьерхарфс был известен бывшему поэту еще по Академии, где порой студенты всех курсов и отделений сбегались в актовый зал послушать редкие лекции знаменитого агента. Такой мастер не упустит своей удачи и не забудет того, кто поможет ему оправдаться и выдвинуться.
Движимый счастливым предчувствием, Ифтырах набрал на личном комме номер конфиденциальной связи с секретарем фроггского посольства на Альфе Центавра, ни на мгновение не задумавшись о том, чем может быть занят секонд-кард в столь поздний, по универсальному времени, час.
Луттьерхарфс отозвался не сразу. Срочный вызов застал его в элитном игорном притоне Серса в компании высокопоставленных местных чиновников, где он, как ни странно, в данный момент оказался в выигрыше. Писк сигнала вызвал у старшего офицера поток тревожных мыслей и остудил азарт, дав повод выйти из игры, не распрощавшись с большей частью заполученных кредитов, как это обычно происходило, если игра затягивалась до утра.
Игорные подвиги секонд-карда относились не столько к развлечениям, сколько к большой политике. Четыре-пять удачно проигранных статс — консорту Явдайгуру партий в краск сделали Луттьерхарфса одним из лучших приятелей центаврианского правителя.
Незнакомая маска младшего офицера в сером (в соответствии с рангом) плаще и его серьезный напыщенный вид сначала вызвали гнев разведчика, а затем недоумение и любопытство.
— В чем дело? — стараясь не слишком демонстрировать недовольство, поинтересовался секонд-кард.