Встретимся у Ральфа
Шрифт:
Существовал на китайской лапше, резиновых сандвичах и разогретых в микроволновке гамбургерах из забегаловки, что за углом Кэйбл-стрит. Общественная жизнь сводилась к случайным перекурам с охранником Мюрреем.
Постелью служил большой вонючий кусок поролона под мятой простыней, а подушкой — несколько сложенных футболок. Из всех развлечений — заляпанный краской радиоприемник.
Кисти, краски, холсты и сигареты заменяли все остальное.
Неполноценная жизнь, неуютная. Холодная, темная, одинокая и нездоровая. Ночами Ральф подолгу лежал без сна, вслушиваясь в завывание ветра за окном, крысиную суету за дверью и незатиха-ющий гул Кэйбл-стрит. Поднимался в пять, совершал прогулку по коридору до туалета и брался за кисть,
Идеи буквально перли из него. После стольких лет безделья он создавал холсты один за другим и не мог остановиться. Связался с Филипом, тот заглянул на третьей неделе его затворничества, увидел уже готовые работы, тут же выписал чек на пятьсот фунтов, который Ральф немедленно обналичил и потратил на холсты и краски.
С каждым днем росло количество выставленных вдоль стен полотен. Двадцать одна картина — портреты и натюрморты, большие и не очень, — двадцать одна картина за шестьдесят четыре дня. Рекорд. Филип сказал, что в жизни о такой скорострельности не слышал.
Единственное, в чем Ральф не признался Филипу, чтобы не нарваться на насмешку, так это в источнике своего вдохновения — диджее по имени Карл Каспаров.
«Радио Лондона» Ральф включил случайно: коммерческие каналы с их навязчивой рекламой и скудоумными диджеями он предпочитал не слушать. Но в тот день что-то привлекло его внимание в тоскливом голосе с мягким ирландским выговором, а когда он понял, что парень говорит об утраченной любви, то стал слушать. Несколько дней спустя, увидев портрет в какой-то желтой газетенке на заправке, Ральф сложил два и два и понял, кто такой этот диджей. Они ведь соседи. Это тот самый парень, что живет этажом выше в доме на Альманак-роуд, чудак с чубом, бачками, спаниелем и толстой подружкой. Тысячу раз с ним здоровался, а до знакомства дело не дошло…
Теперь Ральф, как и весь Лондон, слушал «Час пик» каждый день, хотя бы для того, чтобы убедиться, что с Карлом все в порядке, узнать, как поживает злосчастный сукин сын. Постепенно он понял, что страдания Карла подливают масла в огонь его собственных, подстегивают и вдохновляют. Ральфу, отрезанному от мира, реальности и причины своей тоски, понадобился такой же бедолага, чтобы напомнить, почему он, собственно, заперся в четырех стенах студии. «Час пик» Карла Каспарова стал пиком дневной деятельности Ральфа, «Час пик» давал шанс чувствам вынырнуть из нынешнего постоянного отупения, а самому Ральфу — вновь ощутить себя человеком. Есть за что сказать Карлу спасибо. По сути совершенно незнакомый парень превратился в доброго друга. Старого доброго друга. Вот выберусь отсюда, пообещал себе Ральф, — поставлю Карлу Каспарову выпивку. И не одну.
Привалившись ноющей спиной к стене и поджав колени к груди, Ральф курил «Мальборо» и следил за белесыми облачками дыма. Свершилось. При всем желании он не сделает больше ни одного мазка. Работа закончена, ему есть чем гордиться. Он обвел взглядом студию и медленно, облегченно выдохнул. А потом сердце сжалось от тоски.
Господи, как плохо без Джемм. До чего же он соскучился.
После катастрофического ужина в Бэйсуотере Ральф протянул на Альманак-роуд еще двое суток — двое суток затворничества в своей спальне, попыток избежать Джемм, попыток избежать Смита, борьбы с адским желанием наброситься на Джемм, как следует тряхнуть за шиворот и выдать всю правду о Смите. На третьи сутки он понял, что должен уйти. Джемм его игнорировала, атмосфера в доме угнетала все больше. Когда до него дошло, что так продолжаться не может, Ральф сложил сумку, переселился в студию, начал писать и с тех пор не останавливался. Праздники он провел у холста, правда предварительно позвонив Смиту, чтобы предупредить, что вернется
И вот все закончилось. Пора возвращаться к нормальной жизни. Да и о вечеринке надо подумать. В четверг придется общаться с прессой, зато уж пятница — только его день.
— Пригласи всех, кого хочешь, — посоветовал Филип, — родителей, друзей, подружек, хоть троюродного дядюшку. Закажи выпивку, закуску и музыку, развлекись по полной, ты заслужил. И ради всего святого — сходи в парикмахерскую. Смотреть жутко!
У Ральфа созрел план. Сейчас он вернется на Альманак-роуд. Примет ванну, заранее купит в «Калленс» жареного цыпленка, приготовит пюре, подливку и пообедает за столом, с ножом и салфеткой! От одной мысли слюни текут. Потом откопает записную книжку, состряпает на своем «Макинтоше» приглашение, распечатает несколько дюжин, купит на почте марки и разошлет приглашения всем-всем друзьям. Одно отложит для Джемм, еще одно — для Смита.
Затем он поднимется на верхний этаж. По дороге сунет приглашение в почтовый ящик Карла Каспарова — это самое меньшее, чем он может отблагодарить парня за его бесценную, хотя и неосознанную помощь.
На последней площадке постучится в дверь к красотке Шери, согласится выпить чашку чая — если предложат — и попросит об одолжении. Девица будет озадачена, но уж он постарается объяснить ей все в деталях, и, надо надеяться, она согласится. Он допьет чай, от души поблагодарит, пожмет руку или, пожалуй, даже поцелует в щечку и раскланяется.
После чего, наконец, вернется к себе в спальню, стащит ботинки, разденется до трусов, откинет свое мягкое, теплое одеяло и нырнет в постель. О-о-о… блаженство. Он будет спать всю ночь и почти весь следующий день, и никакие силы не заставят его проснуться до тех пор, пока солнце не начнет садиться, а небо не окрасится в лилово-чернильные тона. А потом… что потом?
Потом он расплывется в широченной улыбке, потому что будет уже на полпути к счастью, на полпути к желанной цели, на полпути к Джемм.
Глава двадцать восьмая
В коридоре висит его пальто; у коврика — большие башмаки с неразвязанными, как всегда, шнурками косолапо сомкнулись носами. Сердце Джемм на миг замерло, а потом учащенно забилось. Она повесила свое пальто на тот же крючок и прошла в гостиную, внимательно посматривая по сторонам.
Пепельница на журнальном столике задыхается от окурков, а пульт брошен там, где только он и бросает, — на ручке кресла. Тарелка с остатками застывшего соуса и ошметком куриной кожицы в сухарях стоит на краю кухонной раковины. На столе рядом с чайником, среди рассыпанных белесых хлопьев, — ополовиненный пакет быстрорастворимого пюре. Дверца посудомоечной машины открыта — опять же по его неискоренимой привычке, — а на крышке помойного ведра в собственной луже плавает чайный пакетик.
Так. Возращение блудного чтеца чужих дневников состоялось.
В ванной еще парило, влажный коврик хранил отпечатки босых ступней, знакомая зеленая зубная щетка балансировала на ребре раковины, брызги зубной пасты заляпали керамическую поверхность.
Не сдержав улыбки, Джемм быстро прошла к спальне Ральфа. Тихо постучала и осторожно открыла дверь, не дождавшись ответа. Восторженное предвкушение схлынуло при виде пустой комнаты. Ушел. Он ушел, но он вернулся!
Ей очень, очень не хватало Ральфа. Она тосковала по глупым, только с ним связанным мелочам — его сонному присутствию за стенкой, когда она собиралась на работу, недопитым чашкам холодного мутного чая, оставленным в самых неожиданных местах (одна такая нашлась в аптечке, в ванной комнате), его босоногому шлепанью по квартире и припрятанным по углам, наподобие беличьих запасов, заначкам «Мальборо». Но больше всего, сильнее всего она скучала по Ральфу.