Вторая попытка

Маккаферти Меган

— Твоя бабушка, мать твоего отца, Глэдди…

— Я знаю, кто моя бабушка, мам.

— Понимаешь, — сказала она, сжимая в руках чашку, — пока тебя не было, она снова упала с лестницы.

— Боже мой! Она в порядке?

— Ну, с ее искусственными тазовыми костями ничего не случилось, — мама прервалась, чтобы отхлебнуть своего отвара ромашки. — Но знаешь, похоже, что она упала из-за…

— Из-за чего?

— У нее был небольшой удар.

— ЧЕГО? Как ты можешь говорить «небольшой удар»? Это все равно что сказать: «Она

слегка заразилась СПИДом».

— Да она и в больнице-то пролежала всего две недели.

— Всего две недели!

— Из-за удара у нее нарушилась координация движений. К тому же она потеряла память.

— Мам! Ей девяносто лет! Да она уже несколько десятков лет не совсем в своем уме!

Она шикнула на меня:

— Не говори так, это расстроит твоего отца.

— И где же бабушка сейчас?

— Мы поместили ее в санаторий для пожилых, потому что она уже не может сама о себе заботиться.

— Санаторий. Это политически корректное выражение для «дома престарелых»?

Она снова шикнула:

— Не надо так говорить. Это расстраивает отца.

Отец. Ага! Неудивительно, что он не приставал ко мне со своими тренировками. Он был слишком расстроен «небольшим ударом» матери.

— Почему вы не сообщили мне об этом?

— Мы не хотели тебя расстраивать.

— Бетани знает?

Мать сделала паузу перед тем, как сказать «да», довольно длинную для того, чтобы дать мне понять, что это вранье.

— Неправда.

Мама нахмурилась:

— Мы не хотим сообщать твоей сестре по телефону. Она в Калифорнии и все равно ничем не смогла бы помочь. Зачем ее беспокоить? Лучше подождать до более походящего момента.

О да. Замалчивание — это то, как мы, Дарлинги, справляемся с проблемами. Или не справляемся. Как с Мэтью. Его день рожденья через два дня. Ему бы исполнился двадцать один год. Если бы моя мама призналась в том, что ей до сих пор больно от того, что ее двухнедельный сын умер, то, возможно, ей стало бы хоть чуть-чуть легче. Но лучше она тихо и незаметно выпьет успокоительного. А отец сядет на велосипед и поедет прочь из Пайнвилля за луной и обратно.

Мы никогда-никогда не разговаривали об этом. И никогда не станем этого делать. Это неправильно.

Неужели так будет и в следующем году? Родители будут скрывать от меня все плохие новости до тех пор, пока я не заеду домой на каникулы из какого бы там ни было колледжа, в который я все-таки направлюсь, потому что, скорее всего, в Колумбийском университете они мне учиться не разрешат, даже если я поступлю, потому что симулировать самосовершенствование в их присутствии у меня не получается, что и доказывает моя следующая реплика:

— А вы бы сообщили нам о ее смерти? Или вы бы ее похоронили без нас и стали бы ждать еще более «подходящего момента»?

Мать на несколько секунд закрыла лицо ладонями, чтобы не видеть меня. Я так и не поняла, кого она больше стыдилась в данный момент: меня за мой жестокий вопрос

или себя, потому что в нем была доля правды. Но скоро ситуация прояснилась.

— Джессика Линн Дарлинг, — произнесла она своим Я-Твоя-Мать-И-Я-Тебе-Приказываю тоном. — За это, я настаиваю на том, чтобы ты сегодня же отправилась туда и навестила Глэдди.

— А она хоть вспомнит об этом, после того как я уйду? Я имею в виду, имеет ли это посещение смысл?

Еще один презрительный взгляд.

— А что такого? Ты же сказала, что она потеряла память! Так какой смысл идти туда, если как только я уйду, она сразу же об этом забудет?

— Потому что ей будет приятно, по крайней мере, пока ты будешь у нее. К тому же твой отец будет счастлив. Кстати, постарайся быть с ним хоть чуточку милее, ладно?

— Ладно, — ответила я, тяжело вздохнув, как это обычно делают подростки.

Вот так я оказалась в санатории «Серебряные луга».

Ради справедливости нужно отметить, что заведение оказалось не таким уж мрачным, как я представляла. Оно вообще больше походило на современную гостиницу, чем на больницу, в которую стариков отправляют умирать. Слава богу, там было много живых цветов, благодаря которым воздух приятно благоухал, а не вонял мочой. Из динамиков лилась оркестровая музыка. Певичка напевала вполголоса о том, от чего она не получала удовольствия: ни от шампанского, ни от кокаина, ни от самолета. «Но ты доставляешь мне удовольствие».

Найти Глэдди не составило проблем. Она вела светскую беседу, сидя в мягком ситцевом кресле в серебряной гостиной, расположенной как раз напротив главного холла. Окруженная не менее чем десятком таких же старичков, как она, у которых, однако, было гораздо меньше волос, она рассказывала одну из своих любимых историй. Глэдди выглядела настолько хорошо, насколько это возможно для девяностолетней женщины с двумя искусственными тазовыми костями, которая к тому же недавно перенесла удар. На ней был брючный костюм лавандового оттенка, и такого же цвета берет сидел на ее белых волосах. Она всегда придавала большое значение сочетаемости цветов, и сегодня ее ходунки были украшены темно-сиреневыми ленточками. Бабушка была совершенно такой же, какой я ее помнила всю мою жизнь.

— И я сказала этому парнише: «Эта старая серая кобыла уже не та, что прежде!»

Тусовка взорвалась резким, клокочущим мокротой смехом.

— Эй, бабушка, — осторожно начала я, поскольку понимала, что вклиниваюсь в тот момент, когда она должна была бы начать рассказывать следующую историю. — Это я, Джессика.

— Девчонки и мальчишки! — завопила она. — А вот и Джей Ди! Та самая, о которой я вам рассказывала!

Двадцать очкастых глаз с катарактой повернулись ко мне. Похоже, Глэдди меня помнит, но почему она называет меня Джей Ди? Меня в жизни никто так не называл. Тем не менее я притворилась, что это прозвище Глэдди дала мне много лет назад.