Вторая радуга
Шрифт:
— Насчёт детей подробнее, — попросил супруг деланно весёлым голосом.
— Старшая — дочь, ей восемь, зовут Полиной. Вся в меня. А мальчику три года, он твоя копия. Ванечка…
Она растерянно покачала головой и сжала руку мужа выше локтя, как бы ища защиты.
— А мне в тот момент привиделась комната с экранами на стенах, — признался Харламов. — Уже не впервые. Но никакой чуждости я не ощущал. Это называется деперсонализация, у здоровых людей может возникать эпизодически на фоне усталости или депрессивных переживаний.
— Я знаю, — утомлённо ответила дочь шамана и
Его объяснению она не поверила. Он и сам понимал, что за этими видениями стоит неизвестная ему реальность. Неужели и у Ольги появились озарения?
Зять, доселе и не знавший, что такое головная боль, три дня подряд страдал от неё. Боль то накатывала — и тогда он ничем серьёзным заниматься не мог, то отпускала. В эти минуты он также не решался ни за что взяться, ожидая следующего приступа. Константинов, как и Ернигей, помочь не смогли. Они с такими случаями никогда не сталкивались. Никто не мог даже внятных предположений сделать о природе зачарованного замка Слау, а ведь все болячки начались именно с него.
— Я давно согласился с твоим утверждением, что в мирах Края информация привязана к физическому носителю. С замком дело явно обстояло так же. Там было два слоя реальности, как-то сопряжённые так, что разная информация использовала один физический носитель. Я встал на краю, так, что одна моя часть принадлежала одному слою реальности, вторая — другому. И просто сделал шаг по кругу, зафиксировавшись в обоих слоях. Вторая, зачарованная, реальность, просто повернулась бы, не будь тебя внутри…
Он и дальше объяснял свои действия, но с этого момента Ермолай полностью перестал его понимать. Леонид рисовал странную и сложную картину мира, явно созданную в результате длительных размышлений, и командир остановил его, признавшись, что не врубается с ходу. Однако вопросов у него было много, и зять отвечал на некоторые из них. Чаще — предположениями. Рассказал он и о своих снах, которые продолжались из ночи в ночь.
— Что я могу сказать? Это не миры Края, и это вряд ли наше время — хотя… А тебя даже во сне не посещало ощущение, что ты отец двух детей?
Ермолай покачал головой. Наяву ему ничего не казалось, и не было откровений. А во сне он сам себя не видел и представлял, кем он в том мире был. Возможно — невидимкой, астральной сущностью.
— Твой путь в Материнский Мир лежит через Гволн, а мой — через Реденл. Ты продвинулся дальше меня. Ищи, Ерёма! Лёха правильно говорил — твою боязнь автострад надо преодолеть. Без этого ты не сделаешь следующего шага.
Харламов только вздохнул. Он и сам думал так же, но что следовало делать после, не имел предположений.
— Тот сон, когда я видел глаза Чжань Тао, оказался подсказкой места. Меня вели к колодцу. А здесь я сразу оказался там, где лежит моё недвижное тело. Колодец никакой пользы мне не принёс, миры третьего уровня оказались тупиком. Эта подсказка тоже…
— Это не подсказка, Ерёма. Это ты и есть, на ином уровне реальности. А колодец был нужен для того, чтобы ты на этот уровень когда-нибудь смог попасть, — Леонид остановился и прислонился
Здесь им уже не лез в уши бесконечный лязг клинков — сопка отделила их от школы. Под ногами шуршали разом опавшие после утренника листья, вокруг не было посторонних людей, и зять позволил себе короткий стон.
— Опять болит?
— Я ведь легко могу от этой боли отключиться. Сброшу уровень своих способностей, и всё сразу пройдёт. Ты что думаешь, я мучаюсь без всякой пользы? Нет, Ерёма, я кой-какие знания иногда напрямик получаю. Мне даже не надо для этого в Материнский Мир астральный глаз запускать. Я и не умею, правда, этого делать, но зато обрывки откровений сами ко мне нет-нет, да и приходят…
Касались эти обрывки, правда, его самого, так что он о них не рассказывал. Вообще бродить по осеннему лесу с человеком, который то и дело закрывал глаза, покрывался потом — капли на висках бросались в глаза — и вообще пошатывался так, что приходилось придерживать его под локоть, удовольствие сомнительное. Ещё более неприятно поразила Харламова внезапная холодность по отношению в Ане. Она вот-вот должна была родить, но Леонид держался совершенно спокойно. У сестры сейчас гостила свекровь, а будущий папаша, похоже, даже не собирался присутствовать при рождении своего первенца. Он уже знал, что родится мальчик, знал, как его назовут, и был полностью уверен, что всё пройдёт наилучшим образом.
Отвертеться ему не удалось — как только стало известно, что Аню отвезли в роддом и роды начались, Ермолай с Ольгой пришли к нему. Лёнька только отказался сам сесть за руль, и его повезли на машине Харламова. Они уже не столь хорошо чувствовали друг друга в расщепе, и предпочитали разговаривать вслух.
— Ты же можешь, когда нужно, от головной боли избавиться.
— Я и избавился. Просто за руль неохота. Тебе хорошо, ты всех водителей на несколько километров вокруг контролируешь, никто тебе в лоб навстречу не выскочит. А мне либо боль терпеть, либо ехать, как все, ориентируясь только на зрение.
— Понял, — кивнул командир, — назад ты тоже с нами?
Леонид был уверен, что уже к вечеру Анна с ребёнком будут дома. Харламов, отныне лишённый прямого чувствования, к его предвидениям относился уважительно. И не зря: роды прошли легко и быстро, и они в опустившейся уже темноте встречали Анну с младенцем. Ермолай удостоился высокого звания дяди, а Ольга — тёти. Так что назад зять опять ехал вместе с ними, уже ночью. С сестрой осталась мать Леонида, а завтра собирались подъехать и родители Анны.
— Ты как будто не рад, — вопросительно посмотрела на Куткова дочь шамана, едва машина вырвалась из тесноты городских улиц на шоссе.
— У меня ощущение, что всё это уже происходило, и что я — это не я, а бледная тень меня настоящего, повторяющая движения оригинала. И радость моя тоже бледная, теневая. Здесь в расщепе вообще всё вокруг такое. Ты никогда схожих чувств не испытывала? — повернулся к ней Леонид.
— Бывало порой, — призналась Аникутина.
— Только не надо психиатрических объяснений. Всё проще — мы здесь лишь тени, а оригиналы живут в Материнском Мире, — перебил её Кутков. — Станешь возражать?