Вторая сущность
Шрифт:
— Ни хрена не пойму… Ты работать хочешь или удовольствие получать? — от всего сердца рассвирепел Кочемойкин.
— И то и се хочу.
— Каких удовольствий? Ты что — в ресторане?
— Сейчас разжую. Валерка предложил чего-то там с поршневыми кольцами… А из-за тебя никто и не понял. Давай, мол, жми, ребята. А от колец зависит расход горючего и мощность двигателя.
— План же у нас!
— План-то планом, а жизнь, Петя, есть общение людей меж собой, а не работа. Свою жизнь можно отдать только людям, жизнь имеющим, а не
— А я работаю не на людей?
— У тебя не работа для жизни, а работа вместо жизни.
— Пошел ты, бригадир…
И Кочемойкин сказал такое слово, что рыбки рты захлопнули, а пальма африканская малость пожухла. У залетного миленка вместо уха шестеренка, вместо носика паяльник, вместо горла матюгальник. Я-то слов за свою жизнь переслыхал, но грудь моя отозвалась тоской и какой-то спазмой. Я вздохнул поглубже, успокаивая ее.
— Барахтаешься ты, Петя, пока еще в первой сущности, как муха в пиве…
Кочемойкин даже не возразил, а запахнул на своем животе дубленку, как хан какой. И за дверь было взялся.
— Петр, просьба имеется… Уходи из бригады.
— Это ты мне говоришь, Кочемойкину?
— Неужели рыбкам?
Пошел он, как говорится, хлопнув дверью в чистом виде. Рыбок напугал, пальму содрогнул. И грудь мою опять задел тихой болью.
Посидел я в комнате отдыха, как в солярку опущенный. Не дурень ли? Ведь Кочемойкин ничего не понял, а коли так, то весь разговор в пустую бочку. Да и прав ли я? Мария вот говорит, что правда всегда посрединочке. Тогда ее ищущие как бы по разным концам. И правее тот, кто ближе подвинулся к серединочке.
Ой, мутит от разговора, как от сладкого ликера. Язви его под сваю, этого Кочемойкина. Сейчас, думаю, сквозь проходную, на транспорт и к Марии на щи с чесноком да на рыбку с хренком.
Миновал проходную, чтобы, как и намеревался, на транспорт, к щам и так далее в том же направлении. Да фигура незнакомой женщины скрестила свой путь с моим до полного пересечения.
— Николай Фадеич, я к вам…
Тогда узнал ее, поскольку знаком хорошо.
— Здравствуй, Антонина Ивановна. Опять?
— Опять, — вздохнула она, женка плотника Матвеича.
— Так ведь сегодня работал.
— Через силу. Сейчас пошел к дружкам, завтра руки поднять не сможет…
Она, Антонина Ивановна, женщина габаритная, белая, вроде очищенной картофелины, но ходит во всем темном. Пальто крепкое, с остатками меха, сидит на ней как чугунное; сапожки, невесть какого цвета, разболтаны; платок черный, не оренбургский. Ни губ не красит, ни бровей не щиплет, а лет ей пятьдесят два. Могла бы еще.
— У него давление поднялось, Николай Фадеич. Я купила ему пузырек боярышника. Гляжу, а у него их уже пять. Боярышник-то на спирту…
И она ждет от меня стремительности, будто я вертолет какой — взял да полетел отбирать те пузырьки.
— А чего, Антонина Ивановна,
Матвеичева жена как бы споткнулась — на сапоги глянет, на меня посмотрит.
— Собираюсь купить…
— А чего, Ивановна, в платке темном ходишь, будто помер у тебя кто?
— Шляпку-то в моем возрасте…
— Ну а бровки чего не пощиплешь? Чего губки не подмажешь? Веки синим не наведешь?
Тут она, конечно, умолкла на солидное время. Я жду — мне ответ давай.
— Николай Фадеич, я вам не нравлюсь?
Сказанула мне она, сиганул я из окна… А и не нравится. Нет у меня сочувствия к женам пьяниц. Вот она с Матвеичем лет тридцать с гаком прожила… Что ж он, Матвеич-то, пьяницей в одночасье стал? Лег спать трезвенником, а проснулся с сизым носом? Да он, поди, на ее глазах не одну рюмочку выпил с закусочкой да прибауточкой. Лучше за столом, чем за углом. Чего ж рюмку не била, караул не кричала и в милицию не бежала? Кошелек у нее в магазине вытяни, так небось заверещит на все бакалеи… А муж рюмки стал заглатывать — она молчит, на авось полагается. Ну, авось, само собой, берет вкось. Муженек уже не молотит, не кует, а косорыловку пьет. Жену гоняет, ребятишек уродует, а она за него держится…
— Послушай лучше байку, Антонина Ивановна, — мужик один из личного опыта рассказал.
…Поддавал он похлеще твоего Матвеича. Ночь дома спит, ночь в вытрезвителе отдыхает. Всполошились родственники. Надо его отвлечь от стеклянного горлышка-то. Ну и надумали — скинулись и купили ему «Запорожец». Он и рад — то под машиной лежит, то за рулем сидит, то в гараже спит. Не выпьешь. Правда, жена иногда ему шину прокалывает. Чтобы, значит, дома он маленько побывал. Ну?
— Матвеичу эти машины в гараже надоели…
— Чем другим надо отвлекать. Ну а мы вопрос поставим на бригаде.
Я бы еще с ней поговорил, да приметил Эдика — стоял он невдалеке, на меня нацеленный. Само собой, похож на дипломата. Только лицо у него суровое, будто он войну хочет объявить какой державе.
Я попрощался с Матвеичевой женкой и пошел себе мимо, поскольку Эдик вполне мог ждать не меня, а, скажем, Таську из диспетчерской. Да нет, пристроился рядом. Идем себе, шагаем. Поскольку ходить молчком некультурно, то я хотел было завести разговор о весне. Мол, снега на улицах все чернеют, сосульки на крышах все длиннеют. Да Эдик опередил:
— Фадеич, перевод денежный получил…
— Ну!
— На тысячу рублей.
— Сумма увесистая.
— Почему не спрашиваешь — за что?
— А за что?
— Ни за что.
— Бывает, — мудро не удивился я.
— Почему не спрашиваешь — от кого?
— От кого, Эдик?
— От тебя, Фадеич.
— Ты что — выхлопных газов надышался?
— А больше не от кого.
— Зачем-то я буду тебе денежки слать? Ты мой сын, что ли, незаконный? Да у меня такой суммы отродясь не водилось. Была десятка, а теперь дыра в подкладке.