Вторая жена
Шрифт:
Он подошел ближе к кровати; больная содрогнулась.
При всей вашей строгости, вы, верно, слишком снисходительны к больной, добрейшая г-жа Лен? — сказал он. — К чему эти тяжелые браслеты на разбитых параличом членах? К чему эти ожерелья на груди?
— Она умерла бы, ваше преподобие, если бы я лишила ее этих вещей, — сказала Лен сквозь зубы, с какою-то особою торопливостью, и маленькие глубокие глаза ее сверкнули.
— Не думайте этого: она так слаба, худа и так изнурена, что едва дышит. Эта тяжесть при ее беспомощности тревожит ее больше, нежели вы думаете… Подойдите сюда, попробуем!
Теперь больная широко
— Ваше преподобие, смею просить вас, уважьте мою просьбу! — протестовала она особенно резко и решительно. — Это ведь и до меня касается!.. Если вы мне растревожите ее, кому придется не спать ночей? Все мне, несчастной… Я могла бы избежать этого, конечно, могла бы иметь покой, как прочие люди в замке, которые ни за какие блага не придут сюда… и я делаю это вовсе не из любви или сожаления, — я не из числа мягкосердечных и не хочу казаться лучше, чем я на самом деле… Да и какое мне до нее дело, — продолжала она спокойнее, но с досадою. — Если я здесь прислуживаю, так это из усердия к моим господам, которые меня кормят.
— Ах, вот вы из-за чего хлопочете! — произнес священник, с улыбкой покачав головой. — Но кто же сомневается в вашей верности и в вашем бескорыстии?.. Пусть останутся у больной ее игрушки, я не хочу осложнять ваши обязанности.
Во время этого разговора Лиана незаметно вышла. Все эти лица произвели на нее такое тяжелое впечатление, что она почувствовала потребность снова видеть прозрачное звездное небо над своей головой, снова дышать свежим ночным воздухом, услышать шум своих шагов по песчаной тропинке, чтобы убедиться, что она не находится под влиянием фантастического сна. Все виденное ею казалось картиной, полной анахронизмов; странное худенькое существо лежало на тростниковой кровати, окутанное облаком белой кисеи, в тяжелых золотых украшениях, подобно индийской принцессе, и эта суровая женщина с ее простонародным немецким наречием, туго накрахмаленным фартуком, роговым гребнем в седой косе, представляли почти невероятную противоположность!
Воздух был полон опьяняющего аромата от множества роз. Легкий ветерок играл в их листве я, пробираясь сквозь освещенную луной чащу деревьев, разносил по саду тихие звуки эоловых арф. Молодая женщина невольно приложила похолодевшие руки к сильно бьющимся вискам и сошла с веранды.
— «Кашмирская долина» — рай, который не уме-.1и понять первые люди и заградили его для всех нас, — сказал последовавший за ней священник и пошел рядом. — Большинство ищет его и, помня проклятие, минует его, не замечая; аскет добровольно и сурово отказывается от него на всю жизнь, издеваясь над всеми его радостями, пока не грянет гром и повязка не спадет с его глаз и он не поймет, что был глуп; только тогда он познает, что не наследовал проклятия, а сам своею дерзо-С1ью призвал его на свою голову.
Его голос был глух, как будто знойная июльская ночь душила его.
Лиана остановилась и взглянула на не правильные, но глубоко взволнованные черты лица священника; она хотела отвечать, как вдруг кровь бросилась ей в лицо и залила даже белые нежные виски ее, а большие умные глаза стали холодны, как сталь,
— После таких стонов, какие я сейчас слышала, я не могу думать о рае… Кто эта несчастная женщина?
Лицо священника разом побледнело. Он с видимым раздражением посмотрел искоса на молодую женщину, сделавшуюся так неожиданно неприступною одним только гордым поворотом своей хорошенькой головки. Это была графиня Трахенберг, вполне достойная своих славных предков.
— Не возмутится ли ваша гордость, когда вы узнаете, что Шенверт служит приютом потерянной женщине? — сказал он с резкой иронией. — Нет ничего непреклоннее гордой своей добродетелью женщины, она счастлива! Но горе тем, которых увлекает пылкое сердце!.. Я видел этот целомудренно-холодный, осуждающий женский взгляд, он пронзает как нож!
Что за речи в устах священника!.. Он повернулся и указал на дом с тростниковой крышей, который терялся за розовыми кустами.
— Кто бы мог поверить теперь, что это разбитое параличом существо, рук и ног которого уже коснулась смерть, танцевало когда-то на улицах Бенареса? Она была баядерка, бедная индийская девушка, которую один из Майнау увез за море… Ради нее возникла эта так называемая Кашмирская долина под немецким небом, тратились тысячи, чтобы только вызвать на ее уста улыбку и заставить ее забыть небо отчизны.
— А теперь ее из милости кормят в Шенверте и отдали в распоряжение суровой женщины, — проговорила глубоко взволнованная Лиана. — А ребенка ее так мучат…
— Ввиду вашего собственного интереса осмелюсь просить вас не высказываться так резко в присутствии гофмаршала, — прервал он ее. — То был его брат, который своими любовными похождениями возбудил против себя негодование света. Он давно уже умер, но и теперь, когда заходит речь об этом предмете, старик приходит в сильное раздражение. Он ревностный католик.
— — Но его строгая вера не дает ему права угнетать бедного, невинного мальчика, чему я сама была свидетельницей, — неумолимо добавила Лиана.
В это время они вошли в чащу рощи; молодая женщина не могла видеть лица своего спутника, но слышала его смущенное покашливание, и после минутного молчания он ответил отрывисто:
Я уже сказал вам, что это потерянная женщина: она была неверна, как и все индианки; мальчик имеет столько же прав на дом Майнау, как и всякий нищий, стучащийся у ворот Шенвертского замка.
Лиана замолчала. Она ускорила шаги; ей было невыносимо душно под сводами густых ветвей. Ее разгоряченному воображению представлялось, будто от шедшего за ней человека веяло пламенем. Вдруг ей показалось, что одна из ее кос зацепилась за куст; протянув руку, чтобы освободить ее, она коснулась чьей-то быстро отнятой руки. Лиана чуть не вскрикнула. Если бы в действительности ей попалось под руку скользкое тело пестрой змеи, она не больше испугалась бы, чем этого прикосновения.
Выйдя из рощи, она невольно бросила робкий взгляд на освещенное лицо священника; оно было так спокойно, как изваянное из камня. Небольшое расстояние они прошли молча; когда же калитка проволочной решетки затворилась за ними, священник остановился; казалось, он подыскивал выражение для того, что хотел еще сказать…