Вторая жена
Шрифт:
Весело пожелав всем доброго дня, он скорыми шагами направился к столу. Казалось, что вся яркость красок и свежесть летнего дня ворвались в комнату вместе с ним, так гордо, полный жизни и силы, шел он по обширной столовой. Никто так ясно не ощущал этого, как больной старик у камина; он нахмурил свои тонкие брови, и глубокий вздох вырвался из его груди; но его дурное расположение духа не стало оттого лучше.
— Ну, Рауль, многие ли из твоих молодых pru-nus triloba [4] стоят еще в новом парке? — насмешливо спросил он у племянника, который
4
Слив (.шт.).
Легкая складка легла на его белом высоком лбу, но он тотчас же засмеялся.
— Каковы умники! «Только один домик» хотели они построить себе, и для этого им понадобились мои великолепные prunus, — сказал он с юмором. — По счастью, их поймали именно в то время, когда они добирались до самого лучшего экземпляра, моего любимца; в сущности, ущерб незначителен.
— Нет, значителен даже и в таком случае, если бы они отломили хотя один только прутик, — резко прервал его гофмаршал. — Это уже слишком далеко зашло. Пока я был на ногах, никто не осмеливался коснуться листка; этих дерзких животных надо было бы наказать, примерно наказать… Если бы этот хлыст был в моих руках!
— Я не нахожу удовольствия бить такое крикливое маленькое создание, да и мальчик показался мне очень бледным, — сказал барон Майнау медленно и небрежно и подошел к окну.
Какой контраст представляло напускное хладнокровие обыкновенно вспыльчивого Майнау с клокотавшей злобой его дяди!.. Сильно раздраженный, повернулся он к племяннику, который, стоя у окна, тихонько барабанил пальцами по стеклу.
— Это такие гуманные воззрения, которым «братья портные и сапожники» будут неистово аплодировать и которые могут тебе приобрести среди них популярность, но перед лицом своего круга ты покажешься только смешным, — заметил гофмаршал.
Барон Майнау продолжал барабанить по стеклу, но видно было: кровь бросилась ему в лицо.
— Мой милый Рауль, когда я смотрел на разыгрывавшуюся на дворе сцену, у меня невольно возникло подозрение: должно быть, правда то, что про тебя болтают.
— А что про меня болтают? — спросил барон Майнау и повернулся к дяде.
— Э, не горячись, друг мой! — уговаривал тот. Красавец Майнау, стоя в нише окна, принял вдруг такой повелительный вид, точно требовал отчета в сказанных словах.
— Честь твоя тут не затронута, — продолжал дядя, — только, повторяю, ты делаешься смешным, допустив из принципов гуманности бежать преступника Штрольха, этого гессенца, который уже много лет занимался браконьерством в Шенверте; говорят, что ему помогло «высшее» лицо именно в ту минуту, когда жандармы готовились схватить его.
Насмешливая улыбка мелькнула на губах Майнау.
— Ну, вот, неужели этот маленький грешок достиг до твоего слуха, дядя? — спросил он. — Вполне уважаю искусную ткань паука, в которой, за какую бы ниточку ни задела несчастная муха, ее неминуемо тянет к центру… Этот гессенец был действительно пренеприятной личностью: он у меня под носом убивал моих лучших оленей. Еще если бы это было из страсти к охоте, я, пожалуй, посмотрел бы сквозь пальцы, а то ведь он делал это из крайности… fi done [5] !
5
Фу! (фр.)
Прежде,
При этих словах гофмаршал повернулся и устремил пристальный, испытующий взгляд на говорившего. Потом повернулся к нему спиной и принялся отбивать такт своей палкой по бронзовой решетке камина с такой силой, что она зазвенела.
— Большинство преимуществ нашего сословия лишило нас злополучных новейших идей, — продолжал барон Майнау, — а того, что оно дает нам взамен, я не хочу… Мошенник, который очистит лавку брата сапожника или портного, будет точно так же наказан, как и браконьер, ворующий мою дичь; нет, это не в моем вкусе! Его носадяг в тюрьму, и гак как по выходе из нее ему уже положительно нечего будет есть, то он в этот же вечер снова примется за фуражировку в моих лесах. В таком случае я, как и в былые времена, сам произвожу расправу и устраняю молодца с дороги: в Америке он не может мне вредить.
— Глупости! — проворчал сердито старик. А Майнау тем временем подошел к кофейному столу и погладил кудрявую головку Лео.
— — После завтрака мы с тобой поедем кататься, мальчик: мы должны показать маме наших фазанов и другие редкости Шенверта. Ты согласна, Юлиана? — спросил он, ласково обращаясь к жене.
Она ответила утвердительно, не поднимая глаз от вышиванья.
Майнау закурил сигару и протянул руку к шляпе. Лиана встала.
— Могу я просить тебя уделить мне несколько минут? — спросила она.
Она опять стояла пред ним: высокая, стройная, недоступно-важная; он видел на самом близком расстоянии белизну ее бархатной, матовой кожи, почти всегда неразлучную с рыжеватыми волосами; он видел ее темно-серые глаза, смотревшие на него бесстрастно и спокойно.
Он вежливо подал ей руку.
— Берегись, Рауль! Прекрасная дама привезла кучу новостей из Рюдисдорфа, — воскликнул гофмаршал шутливо, грозя ему вслед пальцем. — Она лучше всякого архивариуса знает свои фамильные традиции. Я сейчас узнал от нее, что один из Майнау числился на службе у сиятельных Трахенбергов.
Майнау порывистым движением опустил руку, на которую опиралась его молодая жена. Молча, с угрюмым лицом подошел он один к двери, широко распахнул ее и пропустил Лиану вперед.
Она подняла на него глаза только тогда, когда они остановились у другой двери, в которую он пригласил ее войти. При входе в комнату Лиане бросилось в глаза висевшее на противоположной стене, подобно легкому облаку, резко отделявшемуся на ярком фоне обоев, изображение того воздушного существа с упрямым, гордым поворотом пленительной головки, с плоскою грудью, узкими плечами, худенькими, детскими руками, тонувшего в волнах желтоватых кружев; оно выступало из массивной рамки подобно белой бабочке, привязанной на нитку и напрасно порывающейся лететь далее. То был портрет первой жены Майнау, и Лиана с испугом догадалась, что она в комнате Майнау. Неверными шагами приблизилась она к окну.