Второе апреля
Шрифт:
Потом что-то такое говорили механики. Рая уже почти не слушала. Она в самом начале записалась выступать и теперь вдруг почувствовала испуг. Будто не было до этого двухсот или, может, тысячи разных выступлений, и речей, и приветствий. В зале сидели свои люди, гапоновские, и вроде как был уговор — всем выступать «от себя».
И Рая говорила от себя. И сильно горячилась. И раз десять повторяла по поводу разных безобразий:
— Куда, интересно знать, смотрит дирекция?
Так что в конце концов в
— Ладно... Ладно... А мы куда смотрим? Привыкли валить...
Ни к чему-такому Рая не привыкла, чтоб валить все на начальство, а самой ждать, когда прикажут. Но вот люди так кричали...
Кончила она свою речь и села ни жива ни мертва. Она даже не заметила, были ли аплодисменты.
После собрания к ней подошел Иван Якыч Кипрякевич, тощий прилизанный дядечка в розовом пиджаке и зеленых брюках. Он церемонно пожал ей руку обеими руками и сказал:
— То була, Раиса Грыгоровна, промова справжнього державного дияча!
Он сказал, значит, что Рая выступила, как настоящий государственный деятель. И еще он добавил, что в Буэнос-Айресе, в украинском клубе «Тарас Шевченко», справедливо рассказывали про советские порядки. Как выступают в Гапоновке «прости робитныки»! Как бледнеет от их речей «сам пан-товарищ дирэктор».
Конечно, Ивану Якычу, только что приехавшему черт те откуда, это все удивительно... Но нельзя сказать, что и в Гапоновке всегда так было...
И какой Рая деятель? Вот Катька Крысько, например, научные книжки читает. Про методы... А Рая не очень-то читает... И наверно, правильно было бы ей вместе с Петей поступить в ту областную школу... Но кто бы тогда, интересно знать, кормил детей?
36
...Петр закончил ученье в июле. В синей, дерматиновой книжечке с золотыми буквами «Диплом» было написано, что ему присваивается звание «Агроном-организатор». Это, конечно, не вполне агроном, но все-таки... И он пошел к директору — получать соответствующую должность...
Еще весной Федор Панфилыч вырвался-таки в агрономы. Новым директором совхоза был товарищ Никифоров, ленинградец, странный человек. Он каждый день до хрипоты лаялся с Раисой по разным виноградным вопросам. Он был скареда и выжига в разных хозяйственных делах. Но однажды Рая отдала лучших своих девочек — Майорову и Крысько — во вторую бригаду, завалившуюся с обрезкой, и он вдруг поцеловал ей руку. Хотя Раина рука совершенно для этого дела не годилась — она была черная, с землей, под ногтями, и шершавая, как драчовый напильник.
— Нет. — сказал директор Петру, — Я не могу вас использовать на руководящей работе.
Петр все понял. Ясно, враги его уже дали новому человеку информацию. Он сам всегда получал такую информацию, когда был руководителем. И конечно, теперь он не стал, грубить или намекать. Он просто спросил, какой у директора имеется на него конкретный компромат.
Директор, видно, был новый человек на руководящей
— Нет, — сказал директор. — Нету у меня на вас конкретного компромата. Просто я не считаю возможным.
— А-а, — сказал Петр и, не заходя домой, чтоб не позориться перед Раей, поехал прямо в райком к товарищу Емченко.
Они встретились дружески. А когда секретарь райкома узнал про директорову грубость, он и вовсе полюбил Петра.
— Сейчас мы ему роги обломаем... — сумрачно пообещал он. — Удельный князь, понимаешь. Хочет сам у себя управлять...
Петр ждал такого знакомого, такого привычного, почти милого «емченкова хая» с этой присказкой: «Завтра ты у меня, в бога мать, партбилет положишь!...» Но, видно, что-то в районе изменилось или товарищ Емченко, Иван Федорыч, еще не успел сблизиться с новым директором... Но говорил он спокойно, даже уважительно, будто с начальством.
— Приветствую вас, Алексей Алексеич... Как там решили насчет косогора?.. Добре... А нефтесбыт?.. Правильно...
И только под самый конец он сказал:
— Да, кстати, Алексей Алексеич, тут приехал один наш старый работник, товарищ Усыченко... Очень крепкий товарищ...
Директор стал возражать, что, мол, наслышан... Да и какой он, извините, агроном, этот Усыченко...
— Организатор, — сказал товарищ Емченко раздельно. — Организатор! Не надо, товарищ Никифоров, идти на поводу...
— У кого?
— У настроений отдельных товарищей...
— Так ведь все говорят. И потом, нет сейчас вакансий, — сказал товарищ Никифоров.
— Там, во втором отделении, управляющий временный, — шепотом подсказал секретарю Петр.
— Хитришь перед партией, Никифоров! — вдруг осерчал товарищ Емченко. — Вакансий, понимаешь, нет... Не советую, Никифоров.
И услышав свою внезапно раздетую фамилию — без «товарищ», без имени-отчества, — директор вдруг испугался. Не умом испугался, а, как говорится, поротой задницей (видно, уже случалось ему в жизни называться просто Никифоровым). И он сразу смялся:
— Мы подумаем, Иван Федорович. Что-нибудь подберем.
— Зачем же что-нибудь, Алексей Алексеевич? У вас же во втором отделении временный человек сидит. Давайте-ка поставим постоянного...
Это секретарь сказал уже добродушно. Он же совсем не злой человек, товарищ Емченко, он никогда не преследовал инакомыслящих (если только они делали то, что он велел)...
37
Петра сделали управляющим вторым отделением, непосредственным Раиным начальником. Он прямо и честно спросил директора: может, такая семейственность нетактична? Может, супругу лучше перевести в какое-нибудь другое место, чтобы она не была при нем? Но на это директор очень грубо сказал, что «еще неизвестно, кто при ком», и пусть себе идет и работает, раз уж так вышло.