Второе апреля
Шрифт:
Саша. Лагерник? Он за кусок мяса сидел пацанчиком. Он мясо украл, чтобы жить. Потому что у него отца не было, а мать пила. Он по базару с голоду шнырял. А тебя в пятьдесят третьем году твоя мамочка ставила на табуретку. И ты стояла с бантиками. И декламировала стишки для гостей. (Пищит омерзительным «детским» голоском.) «Я маленькая девочка, играю и пою...» Эх...
Катя. Правда, Юлька, ты бессердечная. Видишь, что с парнем делается. И золото же парень...
Юлька. Лучше я уйду. Хватит мне лекций от мамочки...
Саша. Иди, иди... Давай отсюда...
Юлька (как будто тоном
Саша. Извиняюсь.
Юлька хватает с вешалки пальто и шапку, убегает.
Катя. Что ж ты с нею так? Как с девчонкой. Она ведь уже барышня...
Саша. Барышня. Такая со всеми прелестная, ресницами своими хлопает, мяу-мяу... А видит, что над Костькой власть заимела, так сразу зверь, змея!
Алексей. Господи! Женщина же. Галанин вчера хорошо сострил: все жены, говорит, — как наша легкая промышленность. На выставку или там на экспорт — прелесть что такое. А для внутреннего потребления... В халатах ходят. Бр-р...
Катя (спокойно). Пожалуйста, на тебе халат, и готовь сам. Все, что надо для своих гостей. (Уходит в другую комнату, через мгновение высовывается ее голая рука с халатом.) На!
Алексей. Да не про тебя... Я вообще... Что сегодня все такие нервные. И этот тоже...
Саша. Я? Нервный? Я совершенно спокоен. Вот смотри!
Берет со стола чашку, ставит ее на палец и начинает с жонглерскими ужимками вертеть ее.
Алексей. Брось, дурень!
Чашка падает и со звоном раскалывается на куски.
Алексей. Тьфу, вторая... Девятнадцать лет стоял сервиз... Пять великих строек пережил... нет, шесть — эта уже седьмая.
Саша. Ну и черт с ним!
Алексей. Ну, черт с ним! А воскресник? С ним-то не черт. Смотри, братик... (стучит пальцем по столу) зазнался... Со своей турбиной, с успехами этими. Смотри... Бога за бороду дерешь!
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Столовая в той же квартире, за пиршественным столом — московский гость Суворов, Алексей, Катя, Саша, Фархутдинов и Красюк с женой Зоей. Они уже, как видно, давно пируют. И теперь настал час хорового пения. Поют нестройно, вдохновенно и чересчур громко. Все (кроме Саши):
Гудит, ломая скалы, ударный труд,Прорвался с песней алой ударный труд.Сидит буржуй за рубежом,Грозит нам новым грабежом,Но уголь наш и сталь его зальют рекой.Зальют расплавленной рекой...Саша, чуть усмехаясь, смотрит на их внезапно помолодевшие, возбужденные лица. А те поют еще громче и энергичнее, а Фархутдинов даже вскочил и дирижирует.
Бей сплеча, каждый часДаешь программу Ильича!Даешь, даешь, даешь!Парим-нам-нам, пар-пам, пам-пам...Алексей (Саше). Вот какие, брат, песни были! Теперь почему-то не поют эту. И по радио тоже...
Саша. Нет. Я вот сейчас первый раз услышал. Очень какая-то трогательная,
Зоя заливисто смеется.
Катя (с горечью). Вот вам, пожалуйста: наивная. У них теперь ненаивные в моде. (Передразнивает.) «Эй, моряк, ты слишком долго плавал, я уже успела облысеть».
Зоя заливисто смеется.
Суворов. Ну-ну, ладно. Все не то, все не так. И новые есть, не хуже наших. И тогда вполне хватало всяких дурацких. Ну, пожалуйста, вот эта... Помните, ребята? Ее Вадим Козин пел. (Поет нарочно отвратительным голосом.) «Вдыхая розы аромат, тенистый вспоминаю сад и слово нежное люблю, что вы шепнули мне тогда».
Фархутдинов (нежно). Та-ра-ра-ра-ра.
Все. «Моя любовь не струйка дыма, что тает вдруг в сиянье дня, но вы прошли с улыбкой мимо и не заметили меня...»
Суворов. Страшная глупость (смеется). А эту? Помнишь, Ахат Фархутдиныч? «Скажи, скажи, дитя...»
Алексей. Господи! (Вместе с ним подхватывают несколько голосов.) «Лю-юбишь ли ты меня, ах как много горестей приносят фокстроты для тебя».
Фархутдинов (издает губами тарелочный звук). Чь-шь!
Все (мощно). «Скажи, скажи, дитя...»
Красюк (хватает Алексея за руку, орет, умоляет). Подождите, подождите, ребята! Давайте лучше, которую все знают. Давайте вот эту. «Саша, ты помнишь наши встречи...»
Все (упоенно).
...в приморском парке, на берегу,Саша, ты помнишь теплый вечер,Весенний вечер, каштан в цвету!Поют все громче и быстрее, стучат от избытка чувств ладонями по столу.
Нет ярче красок, нигде и никогда,Саша, как много в жизни ласки,Как незаметно бегут года...(Звонок.)
Катя. Тише вы. Звонок...
Алексей идет отворять. Мужские голоса в прихожей: «Прошу, прошу... может, не вовремя... пожалуйста...»
Красюк (подмигивает Кате). Внеплановый гость.
Зоя заливисто смеется. Входит с двумя бутылками шампанского Сухоруков. За ним — Ира и Алексей.
Сухоруков (кланяется Кате). Извините за вторжение... Незваный гость....
Алексей (закашлялся). Гхм-кхм...
Сухоруков (заметив Фархутдинова). Хуже американца. Здравствуй, Ахат Фархутдиныч. Приветствую вас, Петр Петрович. Я весь свой аппарат на дыбы поставил, но узнал-таки, где ты окопался. Хоть чужое начальство, но начальство. Позвольте вас приветствовать на вверенной мне территории.
Суворов. Здоров, здоров. Красивый ты стал, невозможно (обнимаются).
Сухоруков. Здравствуйте, Зоя Васильевна. (Зоя заливисто смеется.) Здоров (это Красюку). Здравствуй, лучший турбинист (это уже Саше).
Саша. Мы уже сегодня здоровались.
Сухоруков. Ну, тогда здравствуй, борец за правду! И не смотри на меня так страшно. Дырку прожжешь... Ох, да, извините. Позвольте вам представить мою племянницу. Волчкова Ирина — тебя теперь, наверно, по отчеству надо? — Ирина Ивановна. Свежеиспеченный доктор, прошу любить и жаловать.