Второе апреля
Шрифт:
Саша. А вам хочется в доте сидеть, под бетонным колпаком?
Сухоруков. Мне все равно где сидеть. Мне нужно только доверие. Можешь ты понять — доверие сверху и снизу. А ты его подрываешь! Ты думаешь, мне нравится такая система, когда несуществующий трансформатор ставится в план? Думаешь, я согласен?
Саша. Ну не согласен! Но все-таки будете биться за это самое, с чем не согласны, и убивать того, с кем согласны!
Появляется Ира, оба спорщика оторопело смотрят на нее.
Сухоруков. Буду! Потому что для пользы дела.
Ира. Вы вместе?
Саша.
Сухоруков. Написал.
Ира. Боже мой, как страшно устроен мир. Он последний, на кого бы я подумала такое. Он кажется таким открытым, чистым.
Сухоруков. Он открытый и чистый... И безответственный. Он думает, все дело во мне... Ведь я не очень плохой человек?
Ира. Самый хороший! Из всех!
Сухоруков. Да нет, разве обстоятельства позволят... Ну, ладно, пора заседать. (Гладит ее по плечу.) Порядок.
Ира. Там Катерина Ивановна стоит. Она просила... она хочет тебе что-то сказать... Позови ее сам. (Тот идет к краю сцены.)
Сухоруков. Катя! Что это за штуки? Идите сюда! (Тише). Иди, Ирка, может, она при тебе стесняется...
Ира уходит, появляется Катя.
Катя. Леша сказал, что убьет меня, если я пойду к вам... Но все равно! Не трогайте Сашку. Он, не можете себе представить, как переживает. Ночью шесть раз к крану ходил, воду пить.
Сухоруков. Я что же, по-вашему, палач?
Катя. Да нет, вы, можете быть, все правильно хотите. Но только парень он очень нежный, его легко поломать. И он же для людей хочет!
Сухоруков. Я тоже не для себя хочу. Вы хорошо знаете: у меня нет ни дачи, ни кубышки, ни сберкнижки. У меня есть инфаркт и нет наследников. И нет никого, кто бы мог в совнархозе, или в обкоме, или мало еще где... где меня лупят, вот так сказать, что я нежный. И Саше вашему прекрасному этого тоже никто про меня не скажет... (Смотрит на часы.) Извините. (Уходит.)
Катя (чуть не плача). Вот это и есть оно самое: хорошие люди, у которых идеи, они друг с другом дерутся в кровь. А разная пакость, у которой никаких идей нет, которой все равно, что будет, та как раз живет спокойненько. Ну что бы взять порядочным людям и сговориться по-людски. Так нет, не могут, весь порох друг на друга расходуют... Черт те что...
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ
Та же комната, где репетировал хор. Но только рояль задвинут в угол, а посредине стол под красным сукном. За столом и у стен человек пятнадцать членов постройкома и вызванных. Среди них Сухоруков, Фархутдинов, Красюк, Виктор, Костя, Саша, Гиковатый. Видно, что заседают они уже давно. Сухоруков резюмирует.
Сухоруков (добродушно). Значит, так... Тут насчет питьевой воды говорили... Я согласен, это действительно наше упущение. Сделаем в недельный срок, можешь нам записать, Ахат Фархутдинович... Теперь по квартирному вопросу... Будем решать как положено, демократическим путем... Но лично я считаю, надо дать Тищенкам квартиру (смеется). А то теща их совсем разведет. (Все добродушно смеются.)
Красюк. Говорят, указ будет: кто с тещей
Сухоруков (еще добродушнее). Теперь еще одно... Вот с Малышевым-младшим... Ну, вы все знаете историю с этой канавой. Надоело, ей-богу, по ерунде копья ломать... (Дружный смех.) Ну вот... Я думаю, это и вся ваша резолюция. (Снова смех.) Теперь второй вопрос — насчет однодневного дома отдыха...
Костя. Почему вы смеетесь?! Страшный же разговор!
Саша. Нет, Яков Палыч, вы скажите, что это за история.
Сухоруков. Я думаю, не в ваших интересах, товарищ Малышев, устраивать разбор. Вы уже оказались перед народом в плохом, мягко выражаясь, положении...
Красюк. Правда, Саша, прекрати!
Саша. Так что все-таки за история?
Сухоруков. Поганая история. С таким душком...
Костя. С каким?
Сухоруков. С демагогическим душком, товарищ Откосов! И мы сами виноваты. Я в частности. Поднимали Малышева и компанию, во все дудки дудели: ах, лучшие турбинисты, ах, понимаете, отличное качество! И товарищ Гиковатый в «Знамени» правильно нас поправил. Подзазнался Малышев. Решил, что бога за бороду взял... Амбиции много, а святого за душой — ничего. И вот, понимаете, замахнулись... на самое дорогое...
Саша (кричит): Это липа — самое дорогое?
Фархутдинов. Товарищ Малышев, веди себя как следует на постройкоме.
Сухоруков. Вот видите, товарищи, что за выкрики, реплики, аргументы. Уймитесь, товарищ Малышев! Не мешайте нам работать. Иначе мы вас уймем — у нас на это есть право. Мы дело делаем! И отвечаем!
Саша. Я тоже отвечаю! Только не по-вашему. Не по должности!
Сухоруков. Мальчишка! Демагог! Понимаете, нашкодил с воскресником, поспешил забежать вперед, заявление подал (усмехается) на меня.
Гиковатый. Ушлый ход! Хитер!
Девушка активистка. Шкодлив, как кошка, труслив, как заяц...
Костя. А вы б, девушка, поаккуратнее. Вы ж его первый раз видите.
Девушка активистка (шепотом). Хамло!
Сухоруков. И вот он, чтобы отвести гром, подал заявление. Дай-ка, Ахат Фархутдинович, я зачитаю...
Фархутдинов (неожиданно строго). Нет, Яков Палыч. Заявление против тебя. Почему это вдруг ты читать будешь? Ты уж извини...
Красюк. Так все уже читали заявление. Чего, ей-богу, второй раз читать. Давайте по существу!
Сухоруков. Прости, Ахат Фархутдиныч, ты совершенно прав! Знаешь, в запале... и ты, Малышев, прости: такое ведь дело, волнует. Но (голос его вдруг звенит железом)... н-но для нашего дела, для того, ради чего мы все тут... Мы обязаны, раз уж он сам, как говорится, попросился, беспощадно разобраться и наказать. Для примера! Чтоб не повадно было демагогам... (Мягче). И чтоб ему самому тоже была наука... Его жизнь только начинается.
Чуканов. Правильно! Паны бьются, а в козакив чубы трещать. Вы тут принципы выясняете, Яков Палыч, а канавы так и нема по сей день. И лично я горю с трубопроводом, як той швед пид Полтавой. (Все шумят.)