Второй шанс
Шрифт:
– Все! Эти собаки меня достали! – придя на работу и не церемонясь с подчиненными, орал мэр города на своих вицемэров и замов, после того как, дома за завтраком от домработницы узнал передающуюся из уст в уста новость. – Совсем обленились, козлы безрогие – уже и мышей не ловите!
И, как круги на воде от брошенного в нее камня, недовольство и агрессия власти держателей, набирая обороты, пошли вниз по инстанциям.
– Собак бездомных развели – по городу не пройдешь!
– Собаки бездомные трупы обгладывают! Как нам после этого
И недовольство вышестоящих дошло до самого низа – до исполнителей и естественно виновников. Ловцы собак вооружились веревками и отравой и заколесили по улицам города, в поисках истинных виновных…
Все вокруг судачили только об этом.
И продавщица тетя Клава не стала исключением – обсудив со всех сторон эту новость и заодно перемыв косточки всей администрации города, она, наконец, вспомнила, о работе и заспешила к своей палатке.
У двери сигаретной палатки ее ждал Колька-Прыщ.
– А, Коля, – засуетилась продавщица, чувствуя свою вину – приглядывать за «девкой-гадалкой» была ее обязанность (за это она получала от Кольки пусть небольшие, но деньги, а к деньгам помоичная братия относилась серьезно и трепетно – это тетя Клава знала по опыту). – Я тебя хотела с утра найти, да вот с бабами заговорилась… Хотела пожалиться тебе: девка твоя меня сегодня не дождалась. Ты уж ее, мил друг, поругай – усвистала, товар без присмотра оставила и все такое…
– Как не дождалась? – насупился Колька-Прыщ, почуяв неладное. – Куда это она могла на ночь глядя из палатки смыться? Ей что – жить надоело?
Сжав кулаки, он сосредоточенно смотрел себе под ноги и, не слушая продавщицу, вспоминал прошлую ночь.
Вот они с Митяем идут на станцию, вот подходят к платформе, вот смотрят, как вытаскивают из-под платформы полуобглоданный труп молодой женщины…
– Когда ты ее последний раз видела? – недобро спросил Колька-Прыщ, стараясь отогнать прочь тревожную мысль о трупе под платформой. «– Если ее кто тронул – убью! – подумал он и, сунув руку в карман, нащупал выкидной нож».
– Дык, как темнело, она и пришла.
– И ничего странного не заметила?
– Не-а… – тянула свое продавщица, боясь признать свою вину. – Все, Коленька, как обычно: пришла, села в уголок, а как я ушла, дверь на засов закрыла.
– Точно закрыла?
– Вот тебе крест – закрыла, – истово закрестилась тетя Клава. – Да не волнуйся ты так, милок – что первый раз, что ли она на первой электричке уезжает…
– Труп под платформой нашли, слыхала?
– А как же, слыхала, – подобострастно закивала головой продавщица сигарет. – Бабы говорят совсем молодая девка была, только вот лицо собаки напрочь обглодали… Ой, батюшки! Чего это я так испугалась то, Коленька?.. Аж сердце захолонуло!.. Ты думаешь… Думаешь, это наша Эрика там, под платформой?..
Колька-Прыщ тупо смотрел в землю, ничего не видя под ногами – эта страшная мысль еще раньше пришла ему в голову, и он никак не мог от нее
– Может, она ночью выходила куда? – игнорируя ужасное предположение продавщицы, спросил он, надеясь услышать уверение в обратном.
– Да зачем ей выходить то?!
– Не знаю, – давясь безысходностью, пожал плечами Колька-Прыщ и, сплюнув под ноги, потащился на станцию.
Он спрашивал об Эрике торговок газетами и пирожками в электричках, спрашивал нищенок и контролеров и даже наряд железнодорожной полиции – может ее, вопреки договоренности, просто забрали в ментовку, и она сидит себе преспокойненько в обезьяннике, но сегодня его «девку-гадалку» никто не видел.
Никто не видел!
Думать о том, что Эрику убила, раздела и бросила на съеденье бездомным собакам своя же помоичная братия (они давно точили на нее зубы) Кольке-Прыщу не хотелось: слишком трудно будет найти в этой истории виноватых – вряд ли кто-то из них по своей воле сознается в содеянном. Но разобраться во всем этом было необходимо – не столько уже из-за Эрики (ей теперича все равно), сколько из-за своего собственного авторитета – спусти одному такое неуважение, на тебя потом вся свора набросится. Так же, как на его «девку-найденку»…
Но чем дольше Колька-Прыщ ходил из халупы в халупу, от бомжа к бомжу, от торговки к торговке спрашивая о своей «девке-гадалке», тем все больше убеждался в непричастности помоичной братии к ее исчезновению (о ее смерти он думать не хотел) – никто из бомжей не был ранен, поцарапан, укушен, а просто так, без борьбы, жизнь свою Эрика не отдала бы: Колька сам учил ее орудовать ножом, который всегда был у нее под рукой. К тому же, неслышно подойти к Эрике было невозможно – она обладала отличным слухом и отменным зрением и могла убежать и спрятаться от любой погони.
Правда, в жизни всякое бывает (шел человек, споткнулся, ударился головой о камень, очнулся – а он уже в раю), но верилось этому с трудом.
Всю ночь он гадал, что могло произойти, а утром взял часть спрятанных денег и пошел в морг. Пошел, чтобы посмотреть на труп молодой женщины, найденный под платформой – Колька знал каждый сантиметр кожи своей «девки-гадалки», каждую родинку на ее теле (пять дней растирая ее водкой он только и делал, что пялился на ее обнаженное тело) и надеялся, что сразу же узнает – она этот труп или не она.
Он заплатил служителю морга, посмотрел тело и… не узнал.
Если говорить честно, то узнавать-то было нечего – голодные собаки постарались на славу: мало что осталось от женского тела, но то, что осталось никак не могло принадлежать его «девке-гадалке».
Никого и ничего не замечая вокруг, Колька-Прыщ потащился к свалке на краю города, не желая верить, что Эрика не умерла, а просто сбежала.
Сбежала от него!
– Лучше бы она сдохла, – шептал он потрескавшимися, корявыми губами, чувствуя в душе закипающую злобу. – Учил ее, кормил, а она, сука…