Вторжение
Шрифт:
Доктор Рейнольдс с несколько болезненным рвением исполняла свой профессиональный долг, неусыпно следя за состоянием здоровья каждого. Хотя в ее отношении к людям Калвер все чаще улавливал нотки почти не прикрытого цинизма. Фарадей с одержимостью маньяка возился со своими приборами, привлекая к этой бесполезной работе других сотрудников станции. Он настаивал на том, что они должны непременно восстановить связь с другими убежищами, и даже составил график дежурств таким образом, чтобы у всех сотрудников оставалось как можно меньше свободного времени. Брайс непрерывно проверял склады, пересчитывая запасы продовольствия, оружия, медикаментов
Калверу казалось, что он не слишком отягощен думами о прошлом, но все же порывать связь с прежней жизнью не хотелось и ему. Может быть, даже на подсознательном уровне. Иначе чем объяснить то, что он не захотел сменить свои рваные джинсы и обгоревшую потертую кожаную куртку на другую, нормальную одежду, которой было полно на складе. Более того, он думал, что мысль о разведке тоже возникла больше из стремления к разрядке, из желания сменить обстановку, чем из действительной необходимости установить контакты с внешним миром. В возможность этих контактов сегодня уже никто по-настоящему не верил.
Калвер тоже понимал, что даже если наверху есть люди, пережившие катастрофу, то, скорее всего, они тяжело больны или изувечены, и ни о каких деловых контактах, разумеется, речи быть не может. Но все же он тоже обрадовался возможности выйти из убежища. Наверное, если бы эта идея возникла раньше, он бы отказался идти, помня о том кошмаре, который они пережили в туннеле, но сейчас чувствовал себя в убежище, как узник в тюрьме, который не в силах дождаться окончания срока. По-видимому, то же самое переживали многие на станции, потому что, когда было объявлено о предполагаемой разведке, недостатка в добровольцах не было.
Однако отбор был очень строгим. Окончательный состав команды сформировал Дили, проявляя дотошность и привередливость, противные Калверу. Дили и здесь постарался не отступить от своих принципов: в команду включен Брайс как представитель власти, Мак-Ивен – от военного ведомства, Фэрбенк представлял в группе рабочих, и Кал-вер входил в ее состав как нейтрал, может быть, как посредник. Кал-вер считал полной бессмыслицей такое тщательное соблюдение квоты но он уже настолько осатанел от абсолютной нецелесообразности пребывания на станции, что готов был играть в эту игру по любым правилам, лишь бы вырваться на свободу хоть на короткое время.
На самом деле время вылазки было весьма ограничено – не более двух часов, а если дозиметр, за которым поручено было следить Мак-Ивену, покажет вредную для здоровья дозу радиации, они должны были немедленно вернуться на станцию.
Однако Дили и его ближайшее окружение напрасно рассчитывали на то, что первая вылазка разведгруппы улучшит атмосферу в убежище. Люди отнеслись к этому мероприятию достаточно спокойно. Кал-вер испытал большую неловкость, глядя на тех, кто пришел проводить их и пожелать удачи. Кроме Кэт, он не увидел не только ни одного взволнованного лица, но и даже сколько-нибудь заинтересованного. Пожалуй, только затаенную зависть можно было прочитать в их глазах. Лишь в глазах Кэт бился страх, но это был страх за него, Калвера.
Его мысли прервал взволнованный голос Фэрбенка:
– Кажется, я вижу платформу!
Все четверо направили свои фонари вперед.
– Вы
Они пошли быстрее, хлюпающий звук их шагов эхом разнесся по туннелю. Стремясь поскорее выскочить из этой темноты, Брайс сделал неосторожный шаг в сторону и упал, с трудом удержав фонарь над водой. Калвер и Фэрбенк подождали, пока Мак-Ивен, шедший вслед за Брайсом, помог ему подняться.
– Осторожнее, – сказал Калвер. – Хотелось бы невредимыми выбраться на дневной свет.
Они пошли медленнее, друг за другом, стараясь идти между невидимыми под водой рельсами. От воды поднимался смрадный запах, и каждому хотелось избежать падения в эту зловонную жижу. Шедший впереди Калвер сделал первый шаг в сторону, лишь когда они поравнялись с платформой. Он забрался наверх и посветил фонарем во все стороны. Казалось, что на станции никого не было. Он повернулся к своим спутникам, стоявшим внизу, на путях, не зная, что сказать им. Все четверо молчали, словно ожидая какого-то сигнала. Первым не выдержал Брайс.
– Мы должны подняться наверх, – упрямо сказал он. Калвер помог всем взобраться на платформу, и они быстро, в полном молчании, не останавливаясь пошли к эскалаторам. Единственный звук, который сопровождал их, был доносящийся из туннеля, усиленный эхом шум текущей воды. Он отражался от гладких кафельных стен станции, и казалось, что кругом шумят водопады. Свет фонарей выхватывал из темноты афиши новых фильмов, рекламы виски, сигарет, самых красивых в мире колготок. Все эти мелочи, на которые они прежде не обращали внимания, вызвали в каждом жгучую, невыносимую тоску о навсегда утраченном прошлом.
Чем ближе подходили они к эскалаторам, тем яснее вспоминал Калвер все, что им довелось пережить с Дили всего несколько недель назад. Ему даже казалось, что он вновь слышит дикие вопли и отчаянные крики. Он почувствовал такую боль в груди, будто его придавило сверху какой-то тяжестью. Он не мог вздохнуть, какое-то предчувствие сковало его. Калвер остановился и внимательно посмотрел по сторонам. Пустая платформа пугала его. Он предполагал, что она будет завалена телами, что, возможно, даже среди них будут живые люди. Он же видел своими глазами эту массу народа, стремящуюся вниз. Что могло произойти? На несколько мгновений мелькнула слабая надежда, что, переждав опасность, люди поднялись наверх и что там, возможно, уже началась какая-то новая жизнь. Но он понимал абсурдность этого предположения. Не стали же они выносить на поверхность трупы.
– О Боже! – раздался душераздирающий возглас. Мак-Ивен раньше других дошел до конца платформы и стоял, направив фонарь на эскалатор. Приблизившись к нему, они тоже подняли фонари. Фэрбенк громко застонал. Брайс прислонился к стене, теряя сознание. А Калвер закрыл глаза.
Лестницы эскалатора были завалены грудами изуродованных трупов. И трупы, и лестницы – все вокруг было покрыто темными пятнами запекшейся крови. Даже издали при первом взгляде в тусклом свете фонарей они видели, что все тела обезображены неестественным разложением: настораживала какая-то странная закономерность – почти у всех людей отсутствовали конечности, не было носов, ушей и глаз, а животы были словно разодраны взрывом изнутри, и по телам были разбросаны внутренности. Брайс побелел как полотно, у него началась рвота.