Вторжение

Нестеренко Юрий Леонидович

— Тебе бы на митингах выступать, — пробурчал Артур. — Никогда прежде на замечал в тебе тяги к публицистике.

— In vino veritas, — невесело усмехнулся Карл. — А митинги… поздно теперь митинги… Просто я понял сегодня, что был не прав. И все мы были неправы.

— В каком это смысле? — осведомился Беланов.

— В прямом, Артур. Всю жизнь я был обычным обывателем. У меня был свой дом, своя работа, я продвигался по службе, не залезал в долги, платил налоги, ходил на выборы, читал современную литературу, периодически выбирался в театр и считал себя культурным человеком. До всего остального мне не было дела. Когда на Соборной площади бушевали митинги, призывавшие бороться с угрозой с Востока или с Запада, запретить коммунистическую

партию или вывести из страны американские ракеты, я лишь сетовал на недоумков, которые злоупотребляют нашей демократией и дерут глотки вместо того, чтобы заниматься делом. На смену политическим митингам пришли экологические, а моя позиция не изменилась. Если тебе не нравится правительство, голосуй за оппозицию, зачем же выходить на площадь? Нет, я понимал, что у нас есть важные проблемы. Просто я считал, что каждый должен заниматься своим делом, и тогда все образуется. Одно ведомство занимается экологией, другое занятостью, третье благотворительностью, а у меня своя работа, и мой долг перед обществом — выполнять ее и не лезть в чужие дела. И точно так же рассуждали тысячи, миллионы граждан нашей сытой и свободной Европы. И вот теперь я спрашиваю себя: почему они выбрали для вторжения именно наше время? Если они такие благодетели, почему они не высадились в начале двадцатого века и не предотвратили того кровавого кошмара, из которого состоит все наше столетие? Не потому ли, что тогда человечество пусть было слабее в военном и техническом плане, пусть было раздроблено и одурманено социалистическими идеями, но оно было полно решимости и энергии и готово было дать отпор? А теперь мы такие благополучные, такие спокойные, каждый сам за себя, каждый замкнут в своем мирке, как устрица в раковине, бери и ешь, кто хочет!

— О каком отпоре ты говоришь? — отозвался Грэбс. Он сидел верхом на стуле, положив руки на спинку, а подбородок на руки, и глядел в одну точку. — Сегодня ночью семьдесят человек погибло. Семьдесят идиотов, царство им небесное, потому что лезть на них с нашей техникой — это все равно что переть со шпагой на танк. Глупо, но они не смогли иначе, они были верны присяге и пытались дать… отпор…

— Не об этом речь, — ответил Карл, — не о военном, а о моральном, что ли, отпоре. Тогда пришельцы читали бы в каждом взгляде: вы здесь чужие, мы вас ненавидим, убирайтесь в свое вонючее будущее и оставьте нам наше прекрасное настоящее. А теперь ведь им осанну кричать будут! Второе пришествие во множественном числе! Явились спасители, явились избавители наши от всех проблем насущных! Их из космоса ждали, а они из будущего, наши же потомки, родная кровь, черт подери!

Вошел доктор Кромвальд. Воистину это был день сюрпризов: всегда скептически-спокойное лицо доктора выражало элементарный восторг.

— Господа, это грандиозно! — воскликнул он. — Я был там, у них, в центре за ограждением. Кстати, ассистенты тоже там, в брошенных домах, благоустроенных по последнему слову техники будущего. Так вот, меня пустили туда, узнали и пустили! Оказывается, они хорошо меня знают, читали мои работы, это через бог знает сколько лет, когда вся современная физика к чертям устарела, представляете? Я беседовал с одним из их руководителей, Конэром Гасски. Мы говорили на равных. Он показал мне их лаборатории, хронотехнику, мы много говорили о хронотеории — это величайшее творение человеческого разума, из наших исторических аналогов сравнимое разве что с теорией относительности, но по степени воздействия на мир просто нет аналогов!

— Оно и заметно, — пробурчал майор. Карл сидел молча, всем своим видом демонстрируя: «Ну вот, полюбуйтесь. Я же говорил!»

— У них грандиозные проекты, — продолжал Кромвальд, ничего не замечая. — Поэтапное преобразование и ускорение человеческой истории! Они передадут нам свои знания, и к их времени цивилизация уйдет на несколько веков вперед по сравнению с их нынешним уровнем. Тогда они опять передадут в прошлое новую информацию и технику, потом опять

и опять. То, на что ушли бы многие тысячелетия, уложится отрезке в несколько веков. В итоге — торжество Разума, безграничное могущество человека! И они предложили мне работать у них! Вы представляете? Работать в науке черт-те какого века!

— Вот именно — черт-те какого, — сказал Беланов.

— Ну, разумеется, я неточно выразился. Но, полагаю, в такую минуту простительно отступить от научной терминологии…

— Дело не в терминологии, доктор. Дело в том, что они, при всей расписываемой вами откровенности, даже не назвали вам времени и страны, откуда они прибыли.

— Что за нелепые обвинения? — возмутился доктор. — Ведь они предложили мне работать у них!

— А что, если, — подал голос майор, — если они подсунут вам вместо работы какую-нибудь чепуху, которая с нашей точки зрения — нерешенная проблема, а с их — тупиковая ветвь науки? Если единственная их цель — отвлечь, занять ваш мозг, чтобы его не использовали те, кто встанет на путь борьбы с ними? Что скажешь, Карл?

Артур с опаской взглянул на Карла. Он боялся, что тот устроит дискуссию, а то и ссору. Но Карл вдруг поднялся — усталый, сгорбленный, совсем не похожий на давешнего оратора.

— Пойду я, — сказал он, — нехорошо мне. Я ведь все-таки непьющий.

— Нет, вы не правы, — продолжал доктор после ухода Карла. — Это же высший разум, а высший разум должен быть гуманным!

— Ночью ваши гуманисты убили семьдесят человек, — сказал Грэбс, — семьдесят солдат и офицеров. Хотя прекрасно знали, что те не могут причинить им вреда.

— Это, конечно, прискорбно, — ответил доктор и на мгновение смолк, — но ведь эти солдаты напали первыми?

— Да, конечно, — процедил Грэбс, — а что, черт побери, должен делать солдат, когда на территорию его страны вторгается вооруженный враг?!

— Майор, я не хотел вас обидеть. Да, конечно, их методы не вполне оправданы, может, стоило прислать мирную делегацию, а не армию. Но их высшие цели гуманны и благородны, и я уверен, что вскоре…

— Внимание! Жители города! — загремел за окнами Голос. — В городе вводится комендантский час. После 21 часа и до 5 часов появляться на улице без экстренной необходимости запрещается.

7

Прошло несколько дней. В городе постепенно кончались запасы продовольствия, и миссионеры стали торговать своей провизией. Республиканские деньги они заменили собственными — прямоугольными карточками из странного материала. Городу нечем было торговать с пришельцами, и они выделяли горожанам свои деньги в кредит, не сообщая, когда и как долг будет погашен.

Артур по-прежнему жил у своего друга. Однажды Генрих вошел к нему в комнату с озабоченным видом.

— Я получил повестку, — сообщил он.

— Повестку? От них?

— От кого же еще?

Артур взял белый прямоугольник. Адрес, имя, фамилия. «Вам надлежит явиться сего числа к 20 часам…», адрес.

— Что бы это могло значить? — удивился Артур.

— Я бы сам хотел это знать. Видишь, явиться к ним, в центр, и так поздно. Я не успею вернуться до комендантского часа.

— Может, какая-нибудь бюрократическая формальность?

— Непохоже. Я уже обзвонил всех знакомых. Никто ничего подобного не получал.

— Значит, ты представляешь для них особый интерес. Слушай, а может, они хотят прокатить тебя в будущее?

— Но почему именно меня? Почему не тебя, не Петера, не Кромвальда?

— Мы все слишком принадлежим своей эпохе. Я, например, могу пригодиться в будущем только в качестве экскурсовода по залу «Вычислительная техника Средних Веков». А ты — поэт, твое искусство принадлежит вечности…

— Да какая там вечность, — отмахнулся Генрих. — Таких, как я, в городе десятки, а в мире — десятки тысяч. С этой точки зрения я нисколько не интересен будущему.

— Слушай, Генрих… Я понимаю, это неприятный вопрос, но ты уверен, что ни в чем не провинился перед новой властью?