Вурдалак

Слэйд Майкл

Перед пивной с вылетевшими окнами разговаривали двое, закутанные в пальто. Крутящиеся снежные хлопья быстро превращали их в мультипликационных снеговиков. Один был из особого отдела, другой — из отдела расследования убийств. Их дыхание застывало в морозном воздухе белыми облачками, в какие вписывают реплики персонажей комиксов.

— Хилари!

— Привет, Джим. Дерик…

— Шеф?

— Это не может быть ИРА?

— Вряд ли, — усомнился человек из особого отдела. — В свете последних событий…

— А что это насчет цветов, Дерик? Старовата я для тайных воздыхателей.

Детектив-инспектор Дерик Хон поплотнее запахнул воротник пальто в тщетной попытке удержать тепло. Проклятием

этого человека средних лет была лысина, и он старался по возможности не появляться на людях без шляпы. Сегодня Хон щеголял в теплой шапке из канадского бобра.

— Незадолго до того, как я вам позвонил, в управление поступил букет. Я прочитал сопроводиловку и позвонил хозяину цветочного магазина, откуда прислали цветы. Его зовут Алан Мак-Грегор, «Торговля цветами Мак-Грегора, Ист-Энд». Мистер Мак-Грегор сказал, что в пятницу он получил по почте несколько десятифунтовых банкнот и письмо с просьбой отослать два букета цветов по прилагаемым адресам. Письмо было подписано: «Элейн Тиз». Кто это, он не знает. Первый букет, из клевера, просили отослать в субботу, к половине одиннадцатого вечера, в «Римские парные бани» на Казн-лейн. Второму букету, из гортензий, вскоре после первого предстояло отправиться по другому адресу. Однако заказчица умолчала о том, что это адрес Нового Скотланд-Ярда. Мистер Мак-Грегор не сумел в это время года достать нужные цветы и заменил их по своему разумению. Пока мы с ним говорили, в Ярд пришел вызов: взрыв на Казн-лейн, в «Римских парных банях». В тех самых банях, куда предназначался первый букет. Ну я и позвонил вам.

Старший суперинтендент Хилари Ренд нахмурилась и покачала головой.

— А не получал ли Мак-Грегор вместе с заказом записки, которые просили бы отослать с букетами?

— Да, — ответил Хон. — Мак-Грегор получил две десятки, заказ и инструкции, а еще — две запечатанные карточки, их просили доставить вместе с цветами. Второй букет не предназначался никому конкретно. В управлении конверт с карточкой вскрыли, чтоб посмотреть, для кого цветы.

— Где эта карточка?

— На пути в лабораторию. Но у меня есть фотокопия.

Детектив-инспектор вынул из кармана пальто листок бумаги и протянул Ренд. Человек из особого отдела посветил фонариком, и старший суперинтендент прочла:

Хилари! Сделай их всех. Джек.

СТОРОННИЙ НАБЛЮДАТЕЛЬ

Ванкувер. Британская Колумбия

10: 07

— Этот малый — Чандлер — портач.

— Тогда, Кэл, его бы не поставили на эту работу.

— Да ладно, Бэрк. Я читал его досье. Как, по-твоему, называется то, что случилось десять лет назад в Мексике?

— «Напортачил» здесь ни при чем.

— Да брось. Его напарнику всадили шесть пуль в затылок. Твой портач Чандлер не явился на стрелку.

— Из-за твоего оттавского коллеги.

— Ну да, конечно. Вали все на нас.

— Твой человек подставил их. Что он, не знал, что у мексиканских легавых рыльце в пушку? Не знал, что им платят? Какого черта он связался с тамошней полицией? Дело курировало Американское агентство по борьбе с наркотиками.

— Почем ты знаешь?

— Послушай, мексиканский легавый назвал Чандлеру неправильное время, согласен? Цинк пропустил стрелку, и его напарника застрелили. Это ведь твои мальчики привлекли к делу местную полицию?

— Ты сам-то бывал в Мексике, Бэрк? Имел дело с этой публикой? Их полиция работает не лучше их телефонной сети. Могло выйти недоразумение.

— Враки, Кэл.

Мы с тобой оба видели директиву Департамента юстиции. И ты знаешь, там стояло совсем не то, что передали Цинку мексиканцы.

— Это Чандлер так говорит. Может, он сам облажался, а после напридумывал черт-те что, чтоб замести следы. А дело Хенглера? По-моему, ясно, что твой Чандлер — попыхач. И портач.

— Цинк — хороший полицейский.

— Хорошие полицейские не срывают арест миллионной партии наркотиков ради спасения какой-то сторчавшейся девки.

— Ты нашей работы не знаешь, Кэл. Если не проявлять определенной лояльности, все информаторы разбегутся. Нельзя жертвовать ими во имя пресловутого «великого дела». Валюта полицейского — лояльность. То же с напарниками. Цинк знает это.

— И этим ты оправдываешь его партизанскую вылазку в мексиканские джунгли в семьдесят пятом году? Лояльностью? Лояльностью? Его напарник Эд Джарвис тогда уже лежал в могилке. Я называю подобные эскапады сведением счетов. Диво, что он и тут не напортачил.

— Цинк — человек принципиальный.

— Ну да. Расскажи это кому-нибудь другому. Верность напарнику. Плевать, что сорван арест. Лояльность к этой обколотой бабе. Подумаешь, лимон баксов псу под хвост! Пожалуй, лояльность у полицейского может обернуться недостатком.

— Да пошел ты, Уичтер. Ты просто не понимаешь.

Прокурор Кэл Уичтер — невысокий, худощавый, со светлыми вьющимися волосами над очками в тонкой металлической оправе — представлял Корону в Федеральном департаменте юстиции и считался местным экспертом в вопросах, связанных с юридическими аспектами перехвата и прослушивания телефонных разговоров. Несколько лет тому назад в Оттаве приняли акт «О защите частного пространства граждан». Официально этот документ должен был оградить канадцев от неоправданного электронного вторжения полиции в их личную жизнь. На деле, однако, произошло нечто прямо противоположное — «жучки» в телефонной сети принялись плодиться с космической скоростью. Запишите что-нибудь черным по белому, и полиция истолкует все шиворот-навыворот.

Кэл Уичтер безжалостно эксплуатировал новый закон для продвижения по служебной лестнице, ибо превратил прослушивание телефонных разговоров в личную кормушку.

— Давай на минуту забудем про Цинка, — попросил королевский обвинитель. — Расскажи лучше, что дали «жучки» на телефонах Хенглера.

— В смысле наркотиков — ничего, в смысле пленок — кое-что.

— Черт возьми, опять местным повезло. Пусть даже это занюханная порнуха.

— Желчный ты тип, Кэл.

— А ты, дружище, что-то чересчур пресыщен для суперинтендента Королевской конной полиции.

— Желчный и с дерьмецом.

— Да ну? Что ж, давай по новой прополощем грязное белье и посмотрим, что за пакость всплывет.

Бэрк Худ отдал службе в полиции двадцать девять лет. Упрямо стиснутые губы придавали ему сходство с герцогом Эдинбургским, и при взгляде на него тотчас становилось понятно: вот полисмен, который любого юриста считает пройдохой.

Когда-то давно некий детектив, сотрудник нью-йоркского управления полиции, сказал суперинтенденту, юристы, занимающиеся уголовными делами, бывают трех сортов: Старые Пердуны, этакие Кларенсы Дарроу — быстро стареющие субъекты, которые упорно теребят помочи, хотя их брюки поддерживает ремень; Белые Штиблеты — ловкачи в синих тройках в тончайшую полоску, акулы, для кого юриспруденция — источник немалых доходов; и, наконец, Панкующие Рокеры, дети поколения, пережившего Вьетнам и Уотергейт, твердо знающие, что система — дрянь и что у поножовщины нет правил.