Выбор
Шрифт:
Впрочем, не в одной Западной творятся подобные безобразия. Кто не помнит Фейсалабадский мятеж семьдесят девятого года? Та же самая история! Восстанием была охвачена чуть ли не половина Пакистанской губернии.
Я перевернул страницу и тут неожиданно опять «провалился». Совсем как тогда, ночью, но в этот раз все было гораздо хуже. Так, как не бывало еще никогда.
Мир вокруг стал жестким и колючим. Неестественным, неживым… То есть нет, живым, конечно же, но… Но искусственным, наполненным режущими гранями и горячим, иссушающим язык ветром. Перед глазами замелькали разноцветные квадратики разных размеров. Они складывались в узоры, отдалялись, превращались
Тело скрутило судорогой, дыхание перехватило, я уже ни о чем не мог думать, кроме одного — опасность!
Опасность!
ОПАСНОСТЬ!!!
Я увидел призрачные, нереальные образы. Сергей Антоныч в совершенно незнакомой мне комнате; бледное закатное солнце, озаряющее мертвое морское побережье; совершенно неясно к чему — непонятный, но чем-то знакомый мне механизм; длинная вереница цифр, некоторые из которых тревожно пульсировали красным цветом…
Все кончилось. Я перевел дух и открыл глаза. Мир вокруг постепенно принимал четкие очертания. Колени дрожали, и я еле удержался оттого, чтобы плюхнуться в пыльное кресло.
Не знаю, как именно чувствуют себя микросхемы памяти ЭВМ, когда в них закачивается новая информация, но мне кажется, что я сейчас испытывал нечто подобное. Вот интересно только, где же находится та база данных, откуда вся информация исходит?..
Разогнувшись, я оторвал руки от стола и посмотрел на свои ладони. Ладони были серыми, а на столешнице четко отпечатались следы двух растопыренных пятерней. Я глубоко вздохнул и попытался поточнее вспомнить, что же мне сейчас привиделось?
Передо мной опять встали только что промелькнувшие картины. Но теперь уже все происходило гораздо легче — без режущих глаза красок и терзающего уши звона. Мне понадобилось прокрутить увиденное пару раз, прежде чем я вдруг понял, почему странный привидевшийся механизм кажется мне таким знакомым. И я тут же вспомнил свою поездку в Лондон.
Этот механизм был не чем иным, как той самой штуковиной, стукнувшей меня по затылку в номере гостиницы! Теперь он находился на столе перед Сержем Антонычем, среди кучи различных, неизвестных мне приборов. Костенко сидел за столом, сосредоточенно возясь с аппаратурой. Он что-то записывал в блокноте, озабоченно вертел какие-то ручки и морщил лоб, разглядывая циферблаты и шкалы с мечущимися стрелками. Выглядело все это так, как если бы Сергей Антонович проводил какие-то исследования. Возможно, что он был занят изучением этого непонятного устройства.
Что-то неприятно кольнуло меня. Я вдруг понял, что только что видел эту штуковину. И не в своих видениях, а именно здесь, в этой комнате. Только что, буквально минуту назад…
Я перевел взгляд на раскрытую книгу, и по спине моей опять прокатилась волна замогильного холода. На старой пожелтевшей странице была напечатана черно-белая иллюстрация для фантастического романа Уэллса. Рисунок был выполнен короткими быстрыми штрихами, словно бы пером. Несмотря на пожелтевшую от времени бумагу, картинка была очень четкой. И с нее на меня взирал перепуганный человек, с совершенно идиотским выражением на лице, оседлавший сложное устройство, весьма похожее на то, что явилось ко мне в недавнем видении, а около полугода назад свалилось на голову в лондонской гостинице.
Глава седьмая
Я
А получалось у меня, что Герберт Уэллс написал правду. Я имею в виду машину времени. Бред? Согласен! Поэтому я и упомянул про психушку! Там содержится уже целая куча подобных изобретателей, способных из медного тазика, двух столовых ножей, мясорубки и коробки скоростей от старого автомобиля собрать машину времени, вечный двигатель и космический корабль, пользуясь в качестве руководства старинными фантастическими романами. А что? Очень даже просто! Главное — желание! Разве не так?
Изобретатели эти содержатся в сумасшедших домах в полнейшей тишине и покое, окруженные всяческой заботой. Как опора государственности. Кстати!.. Там же, по соседству, наверняка можно встретить и самого Герберта Уэллса! И даже не его одного. Парочка Жюль Вернов или Пушкиных для таких заведений — обычное дело. С императорами там тоже проблем нет — Павлы, Николаи и Александры (порядковые номера с первого по сороковой) встречаются там не реже. В общем, вполне солидная компания. Однако, сказать по правде, оказаться в их числе мне не очень-то хотелось. Но…
Вот то-то и оно — НО!..
Но я своими глазами видел механизм, стукнувший меня в Лондоне по башке. И, как мне удалось установить, примерно в семидесятых годах девятнадцатого века в той же самой комнате жил и сам Герберт Уэллс. Только тогда это еще не была гостиница, а проживал там некто Самуэль Беннингем, член Имперской Академии Наук, приятель Уэллса, бесследно пропавший в конце девятнадцатого века. Его розысками активно, но безрезультатно занималось АИБ Западной Империи. Что-то он там такое изобретал, очень стратегически важное для страны. И у меня мгновенно возникли мысли о том, что этот Беннингем был прототипом Изобретателя — главного героя романа Уэллса.
Мне пришлось раз десять перечитать роман, чтобы прийти к убеждению, что та непонятная хренотень есть не что иное, как макет машины времени, отправленный Изобретателем во время демонстрационного опыта. Окончательно я уверился в этом, когда узнал, что иллюстрация для той старой книги, которую я видел в кабинете Костенко, рисовалась при непосредственном участии автора романа. Видимо, Уэллс ВИДЕЛ эту штуковину своими собственными глазами. То есть получалось, что машина времени в принципе была возможна. И не только в принципе.
Я не физик. Не знаю, как все это объяснить с научной точки зрения. Единственное, что мне приходит на ум, — шизофрения. Но это объяснение хотя и является вполне научным, но лежит уже совершенно в иной области. Кроме того, меня лично оно не устраивало категорически. А посему я решительно отверг его как дезорганизующее, сбивающее с толку и разрушающее разумный циничный взгляд на данную проблему.
Я вспомнил, что программные сбои в Сети возникали в основном в организациях, так или иначе связанных с изучением истории — Академия Наук, например. Я также вспомнил, что Сергей Антонович весьма интересовался альтернативной историей, и мне стало не по себе. Отмеченные красным карандашом места в книге Пикуля «Федор Кузьмич» не прибавили мне спокойствия. Ведь если в принципе возможна машина времени, то возможно и путешествие во времени. А значит, возможно и изменение реальности. В принципе…