Выбор
Шрифт:
Разговор – лесным ручейком по камешкам. А камешки острые попадаются.
– Как вам, товарищ Холованов, мой шашлык нравится?
– Чудо, товарищ Сталин.
– Товарищ Ленин говорил, что товарищ Сталин будет хорошим поваром, только в его блюдах будет слишком много перцу, с избытком.
– Товарищ Ленин тоже иногда ошибался.
– Нет, товарищ Холованов, товарищ Ленин никогда не ошибался.
Спит Берлин. Под желтыми фонарями – островки света, а вокруг мгла: не пробивается свет сквозь туман
Но желающих нет.
Прекрасен зеленый светофоров свет в густом тумане. Туман свету другой оттенок дает, словами невыразимый. Грустно, что никому той красоты видеть не дано. Один он, продрогший-вымокший, ею любуется. И совсем грустно оттого, что идти вымокшему надо, а идти некуда. Плохо ему оттого, что весь город огромный – для него вдруг чужим стал. Плохо ему оттого, что за мокрыми стенами – сухие, теплые комнаты, и там, в комнатах, под сухими простынями спят сухие люди, уткнув носы в пуховые перины.
Плохо человеку, у которого нет теплой, сухой комнаты и перины.
А еще вымокший знал: за этим скрипящим фонарем, за этой обклеенной мокрыми афишами тумбой, за этим углом облупленного дома его ждет беда.
Беда, с которой ему не совладать.
– Вам еще налить, товарищ Холованов?
– Нет. Спасибо, товарищ Сталин.
– Тогда к делу. Как идет подготовка испанской группы?
– Без срывов. Девочки усваивают программу вполне удовлетворительно.
– Выбор 13-го?
– Так точно, товарищ Сталин.
– Думаете, сможем выбрать достойную?
– Их шесть, а нам нужна только одна. У каждой свои сильные и слабые стороны, но одну из шести выбрать можно.
– А если группу увеличить?
– Учебная точка – на шесть кандидатов… В испанской группе – шесть…
– Пусть будет шесть… И одна запасная. А?
– Как прикажете, товарищ Сталин.
– Не приказываю. Смотрите сами. Мне достойный кандидат нужен…
– Запасную в группу ввести можно, но девочки в освоении программы далеко ушли. Сумеет ли новенькая догнать остальных?
– Эта сумеет. Вы же ее знаете.
Где-то далеко скрипит по рельсам загулявший трамвай.
Вымокший втянул в себя воздух, задержал дыхание, выдохнул глубоко и решительно повернул за угол.
Он всегда шел беде навстречу.
Сам.
– И в заключение, товарищ Холованов… Вы мне обещали рассказать что-то интересное про Рудольфа Мессера, что-то такое, чего я пока еще не знаю.
– Агентура докладывает: за Мессером охотятся американцы.
Встал Сталин, подошел к окну и долго смотрел на капли с кристалликами.
– Какие американцы?
– Военная разведка.
– И не могут поймать?
– Не могут. Его никто не может поймать.
– Вы сказали: никто… Разве кроме американцев за ним еще кто-то охотится?
– Британская
Вымокший свернул за угол, и луч карманного фонаря ударил в глаза.
– Стой!
И второй луч сквозь частые капли:
– Кто такой? Документ!
У своей правой ладони ощутил он сквозь холодные капли горячее дыхание пса и клыкастую липкую пасть. Пес не коснулся его ладони, и пса он не видел, но всем своим существом понял: рядом. Не глядя на зверя (да и все равно не разглядишь ничего в темноте, когда два фонаря в очи), он однозначно определил: ротвейлер, сука.
Подоспел и третий фонарик, маленький, но яркий, и тоже в очи уперся:
– Как на Мессера похож! Мес-сер! Это сам Мессер! Ру-у-уки на стену!
– Странные вещи творятся у нас, товарищ Холованов. Американская разведка охотится за Рудольфом Мессером, британская разведка охотится за Рудольфом Мессером. А почему сталинская разведка не охотится за Рудольфом Мессером?
Глава 2
Раньше тут был монастырь. Теперь – Институт Мировой революции. Распахнулись стальные ворота. Въехала длинная черная машина. Вышел Холованов. Буркнул что-то. По монастырю пронеслось: Дракон был в Кремле, вернулся в состоянии повышенной лютости. Что сейчас будет…
Длинные капли дождя вдруг стали короче, белее, их очертания обозначились четко, они сбавили неумолимую скорость, прервали отвесный полет к земле, закружились вокруг фонарей, превратившись в неторопливые лохматые снежинки, и на славный город Берлин налетел-навалился густой снегопад.
А на левой руке чародея, иллюзиониста и гипнотизера щелкнул браслет. Щелкнул и на правой. Узорчатая снежинка упала на его рукав, его втолкнули в узкий, обитый жестью коридор берлинского воронка, и снежинка исчезла там вместе с ним. Тут же ударом резиновой дубины в печень направление его движения было уточнено: в отсек! Руки в браслетиках – колечко. В это колечко пропихнули-пропустили цепь с замком. И этот замок тоже щелкнул. Цепь гремящая к мощной балке приварена, а балка в стальную стену врезана, ввинчена, намертво к ней присобачена. И пса посадили напротив: если гипнотизировать вздумаешь, так начинай с нашего песика.
Отсек-закуток не одной дверью запирается, а двумя. Первая – из стальных прутьев, прутья черной лаковой краской покрыты, но там, где руки арестанта, краска черная стерта, и предшествующий серый слой тоже стерт до самого металла, а металл отполирован до сверкания тысячами арестантских ладоней. Вторая дверь – стальной лист с окошечком. Решетчатая лязгнула за ним, а вторую, сплошную, с окошечком, они не закрывали… Чтобы пес имел возможность арестанта всего созерцать, целиком. Чтобы лицо арестантское песьим дыханием согревалось.