Выбор

Рождественский Роберт Иванович

от войны застраховать?

От прощаний и пожарищ?

От удела — в землю лечь?

Этого не обещаешь?..

Ну а можешь уберечь

от ветров земного шара?

От о ж о г а вечных тем?

От критического жанра

мастеров заплечных дел?

К а к ?

И этого не можешь??!

Вновь ухмылка на лице...

Посчитаем снова:

что ж е

ожидает нас в конце?

За терпенье и усердье

в завершение всего

я

тебе — больное сердце?

Ты мне — деньги за него?

Пожелание успехов?

Назначение к врачу?..

Не хочу я так, инспектор.

Не могу.

И не хочу...

Не гляди с таким у к о р о м !

Не хвали свои дары.

Я

друзьями

застрахован

с давней, памятной поры.

Д о смертельного мгновенья,

63

до предсмертной хрипоты

застрахован от неверья —

самой тягостной беды!

И пока друзья со мною —

около и наяву —

буду ж и т ь !

Все остальное

как-нибудь переживу.

Р А Д И У С Д Е Й С Т В И Я

Мне все труднее

пишется.

Мне все сложнее

видится.

Мгновеньями летят года,—

хоть смейся,

хоть реви...

И я из дома убежал,

чтоб наконец-то вырваться

из радиуса действия

обыденной любви.

Я был самонадеян.

Сел в самолет.

Обрадовался.

От молчаливой женщины

решительно уехал.

Но все равно остался

в знакомом очень

радиусе.

Слова ее,

глаза ее

во мне звучали эхом.

Невероятный радиус!

К а к от него избавиться?

Непостижимый радиус!

Нет н и к а к о г о сладу.

И я на этом радиусе —

как на булавке

бабочка...

И больно мне,

и весело,

и тяжело,

и сладко...

64

О, радиусы действия!

Радиусы действия!

Они - во мне,

они — В любом,

и никакой м е ж и !

Есть радиусы действия

у гнева и у дерзости.

Есть радиусы действия

у правды и у л ж и .

Есть радиусы действия

у подлости и злобы —

глухие, затаенные, сулящие беду...

Есть радиусы действия

единственного слова.

А я всю жизнь и щ у его.

И, может быть, найду.

А может, мне

не суждено...

Л е т я т неразделенные

года!

Но, вопреки всему,

я счастлив оттого,

что есть на свете женщина,

судьбой приговоренная

жить

В радиусе действия

сердца моего!..

* * *

Тот

самый л у ч ,

который

твоих коснется рук,

покинув

мыс К и т о в ы й ,

опишет полукруг.

И в море не утонет.

Пушист и невесом,

он был в моих ладонях

застенчивым птенцом...

Он замелькает вскоре

над рябью свежих л у ж .

3 844

65

Сквозь облако тугое

пройдет тончайший л у ч .

И облако, как сердце,

пронзенное стрелой,

забыто н рассеянно

повиснет над страной.

На запахи грибные

прольется луч из тьмы.

И за лучом

печные

потянутся дымы.

Он высветит,

с разбега

запутавшись в звонке,

скелет велосипеда

на пыльном чердаке.

Смахнет росу

с тычинки

ленивого цветка.

В больших глазах волчихи

застынет, как тоска.

Упав на лес полого,

пожухлый лист пронзит.

Перечеркнет болото.

По насту заскользит.

На половицы в доме

он хлынет, как обвал...

Я пил его с ладони.

Пил,

словно целовал...

Покинул мыс Китовый,

к а к песня для двоих,—

тот самый л у ч ,

который

коснется губ твоих.

В В Е Р Х - В Н И З . . .

Пусть продолжается наше кочевье.

Ты от привычного

отмахнись...

Владивосток

будто качели:

66

вверх — вниз,

вверх — вниз...

Это — без наигрыша и рисовок —

у океана

природа учится.

Это

на спины щербатых сопок,

сопя и кряхтя,

взбираются улицы.

С Э Т И М И улицами поспорь.

Их крутизну положи в конверт...

Владивосток

будто любовь:

В Н И З — вверх,

вниз — вверх...

Капли прибоя утри со лба,

ветру серьезному поклонись...

Владивосток

будто судьба:

вниз — вверх,

вверх — вниз...

Та ли дорога или не т а , —

в наших ладонях

бессонный век...

Владивосток

будто мечта:

вверх,

вверх,

вверх,

вверх!

ЗЕЯ

Ты пока что напрыгайся,

Зея.

Скалы вымой. Кедрач остуди.

Через эту п р о т я ж н у ю землю

горделиво и крупно

лети.

11тиц

уверенным плеском напутству

Ширься.

Брызги метни в облака.

67

Ты пока что поцарствуй!