Выбор
Шрифт:
— То наше с ним дело.
— Устиньюшка… ну почто ты со мной так? Хочешь, на колени встану, согласись только? Слово скажи — сейчас же из Ладоги уедем! Велика Росса, не найдут нас никогда! Никто, ни за что…
Устя только головой покачала.
И видно ведь, серьезен Михайла, здесь и сейчас от всего ради нее отказаться готов, все бросить. И тогда, в черной жизни ее уехать уговаривал, и тоже бросил бы все — или нашел способ потом вернуться? Хитрый он, подлый и безжалостный, такое любить, как с гадюкой целоваться, рано или поздно цапнет.
—
— Думаешь, с Федором лучше будет?
— Нет, — Устинья ни себе, ни Михайле врать не стала. — Умру я с ним.
— Так что ж тогда?!
— Иди себе, Михайла. Иди. Ты ни о ком окромя себя не задумывался, так я подумаю. Родные у меня, близкие…. Их ради чего я бросить должна?
Михайла даже рот открыл. Родные, близкие — да кого эта ерунда интересовать должна? Он Устинье про любовь свою, про чувства, про сердце, огнем в груди горящее, а она ему… про родных? Он и про своих-то забыл, а уж про чужих думать и вовсе голова заболит.
— Ничего им Федор не сделает.
— Да неужто? Сам ты в слова свои не веришь.
Не верил. Но тут же главное, чтобы Устя верила? А она тоже смотрит так, как будто заранее знает, и что врет Михайла, и где он врет…
— А как убьет он тебя?
— И такое быть может.
— На бойню пойдешь, коровой бессмысленной?
— Тебе что надобно-то, Михайла? Отказ? Получил ты его, ну так успокойся!
— Смотри, боярышня, не пожалеть бы потом.
— Не тревожь меня больше попусту, Ижорский. Для меня что ты, что Федор — какая разница, что рядом с прорубью на льду стоит, все одно — тонуть придется.
Михайла и оскорбиться не успел, как Устя развернулась, только коса в дверях и мелькнула.
— Ну, погоди ж ты у меня! Попомню я тебе еще разговор этот!
Его?!
И с Федором малахольным сравнить?!
Да как у нее язык-то повернулся?!
Бабы!!!
И второй день гуляла свадьба, весело гуляла, с душой…
А на третий день, как поехал Илья к родителям жены, на блины, во двор боярин Раенский явился. Платон Митрофанович.
Поклонился хозяину честь по чести, ответный поклон получил, об Устинье разговор завел.
Устя тоже пришла, башмачок, жемчугом шитый, примерила.
Чуточку великоват оказался, нога в нем болталась даже. Боярин на нее покосился неласково.
— Поздорову ли, Устинья Алексеевна?
— Благодарствую, боярин. Никогда не болею я.
— Хорошо. Федор третий день сам не свой, матушка его приболела…
— Царица Любава?
— Она…
— Ох, боярин! Может, помочь чем надобно?
Тревожилась Устинья искренне. Мало ли что… да нет! Не за свекровку переживала она! Та и помрет — не жалко, пусть помирает, хоть каждые три дня, не чуяла Устинья, что простить ее может. И лечить ее не взялась бы.
А вот когда заразное что окажется, да отбор отменят, ой как не ко времени оно будет.
Или Федор решит у матери посидеть заместо
А как она тогда в палаты государевы попадет? Боря на нее рассчитывает! Нужна она государю! Любимому мужчине нужна, вот что важно-то!
Боярин мыслей Устиных не знал, поглядел на лицо встревоженное, да и отозвался уже мирно.
— Возраст, боярышня, никакими пиявками да припарками не полечишь. Немолода уж Любава, оттого и хворает, но сказала она сыну, что для нее его радость — лучшее из лекарств.
Ежели по справедливости, не болела Любава. А просто решила полежать, покамест. Спрятаться. А потом, как ведьма руки вылечит, как успокоится все, так и на людях появиться можно. Но это уж потом…
— Давно ли царица занедужила?
— Да уж дня четыре, или пять даже… — по пальцам боярин посчитал.
Устя губу прикусила, поклонилась. Вышла, дверь за собой прикрыла, задумалась.
Царица?
Ох, получается, занедужила она, как Борис от удавки избавился.
Может такое быть, али нет, мерещится все Устинье, ненависть ей глаза застит?
А боярина Данилу убили… за что?
Подумала Устя, да и к прабабке поспешила. Кое-что они еще сделать могут.
На подворье бояр Захарьиных грустно было, темно, траурно.
Окна черным занавешены, шума-гама не слышно веселого, царский управляющий распоряжается покамест. Пока наследников не нашлось, али царь кому своей волей выморочное имущество не отдал. Понятно, есть государыня, есть Федор Иоаннович, но все ж они не Захарьины уже, да и к чему им тот дом? К чему имение? Ежели они из царской семьи, им только пальчиком взмахнуть, пожелать только — и все им будет?
Дворня тоже присмирела, неизвестность на сердце тяжко ложится.
Обещал государь, коли найдется у Данилы Захарьина хоть внебрачный сын, его признать, да покамест не нашелся никто. А что дальше будет?
Как жить-то?
Смутно все, неуверенно…
Бабку, у ворот стоящую, и не заметил никто. Может, будь на подворье людно да суетно, и не справилась бы Агафья всех заморочить, глаза отвести, да на дворе, считай, и не было никого.
Две девки воду несут, один мужик снег сгребает. И все. Вся работа, вся дворня.
Пес дворовый бреханул, волхву почуял — и в конуру спрятался, только нос торчит, очень разумное животное оказалось.
Нет-нет, тут мы лаять не будем, хвост целее будет, да и голова.
Спокойно прошла Агафья по двору, спокойно так же в дом зашла, никто и внимания не обратил. Не волхву видели — кого-то своего, а то и вовсе место пустое. Так отвод глаз и работает: смотришь — и не видишь, а когда и видишь, то все свое, понятное.
А где искать, что искать?
Долго не думала Агафья. Понятно же, некоторые вещи в тайники крепкие прятать надобно, потому как даже смотреть, даже касаться их — смертный приговор. То есть держать такое счастье надобно там, куда никто не заходит, окромя хозяина.