Высота
Шрифт:
Мотор уже работал, орудие отцепили, и Кузнецов, сидя в кабине, наскоро дохлебывая суп, сказал Глазкову:
– За меня остаешься. Я скоро. Передай Корякину, пусть подтягивает свое орудие к нашему. Радиста обещали дать, проследи.
– Сунул ему опорожненный котелок, хлопнул дверцей.
– Давай, Головин, трогай. К высоте держи.
"Студебеккер" зарычал, ходко взялся с места, сразу же свернул с дороги, меся мощными скатами лысую прошлогоднюю траву, укрытую жиденькой снежной кашицей. "Дворники" ловко слизнули пот с лобового стекла, и Кузнецов, приглядываясь к высоте, сказал шоферу:
– Вдоль подножья проедем
– Машина что надо, - ответил Головин.
– Можно бы и лебедкой в крайнем случае, да склон-то голый, ни деревца, кустарник один. Вот здесь неплохо бы, - кивнул в сторону лощинки, широким желобом уходящей ввысь, к самому гребню.
– Подниматься будем?
– Нет. Подниматься будем с орудием. Смотри, смотри, Головин, ты теперь царь и бог, от тебя все будет зависеть.
Машину трясло, но она упрямо шла вперед, подминая под себя мелкий, жиденький кустарник. В кабине заметно потеплело.
– Выходит, бой-то будет не из легких, - сказал Кузнецов, помолчав. Война... У тебя дома-то как?
– Кому нынче весело...
– В сорок первом и не то было... А теперь, гляди, по Восточной Пруссии идем.
– Понимаю, - согласился Головин, подкручивая баранку, обшаривая все вокруг взглядом. И вздохнул: - До победы дожить хочется.
Кузнецов не ответил ничего, понимая его и молча соглашаясь. Конечно, погибать никогда не к месту, но погибать кому-то на войне все же надо, без этого не обойтись. Он помнил всегда об этом, но ему удавалось, хотя и ценой немалых усилий, отгонять такие мысли, потому что оставаться наедине с ними и воевать было нельзя. Но если в начальных боях, пока толком не был еще обстрелян, каждая пуля, каждый осколок казались твоими, то потом, со временем это несколько отошло - пришла, хоть и лет всего ничего, фронтовая мудрость. С ней воевалось проще и надежней, однако ощущение близкой опасности совсем не проходило никогда, оставалось, потому что она всегда шла рядом, могла в любой миг выбрать и тебя. И вот теперь, когда стал, хотя и далеко еще, как бы проглядываться конец войны, такое ощущение возвратилось ко многим вдруг еще более обостренно. Не дожить до близкой победы, погибнуть, пропасть, когда долгий и тяжкий путь в скором повернет к домашнему порогу, - в этом крылась великая и обидная несправедливость. А бои шли тяжелые и непрестанные: немцы не хотели отдавать эту землю, судорожно цеплялись за каждый клочок...
Наверное, обо всем этом думал Головин, и Кузнецов ничего не ответил ему, промолчал.
– А Котов правильно сказал, - бросил вдруг Головин, - чуть что опять нашим орудием любую брешь затыкают. Как штрафниками какими... Негоже так, командир. По-моему, и этот хлеб надо на фронте делить поровну.
– Насчет штрафников ты хватил, конечно. Факт!
– урезонил Кузнецов. Напротив... А ты вот скажи мне: чего это Сименцов появился? Опять в расчет просится?
– Да нет, совсем вроде бы.
– Как это совсем? А приказ?
– Сам вам доложит.
– Головин помолчал, потом не удержался, прыснул со смеху.
– Ты чего?
– Да как же! Приходит. Весе-е-лый, глазами играет, ровно пацан нашкодивший. Так и так, прибыл для дальнейшего прохождения службы в дорогом моему сердцу боевом расчете. "Как так?
– удивляемся.
– Ты же повар, а не артиллерист, топай назад, к своим сковородкам,
– Ай да парень!
– Кузнецов тоже рассмеялся.
– Ох, хитрец! Что ж, значит, расчет наш опять в полном комплекте. Хорошо, как раз к делу... Разворачивайся, Головин, давай назад и притормози у той лощинки. Кажется, лучше места не найти для подъема.
– Пожалуй.
"Студебеккер" круто развернулся, нащупал колесами свою же колею и помчался по ней, утопая в кустарнике по самые крылья. У лощинки Головин придержал его.
Кузнецов распахнул дверцу, прислушиваясь:
– Заглуши-ка мотор.
Тихо стало вокруг, лишь дождик со снегом шелестел по капоту и крыше кабины. Но вот в эту тишину вплелись приглушенные пулеметные и автоматные очереди: на другом склоне высоты шел бой. Судя по всему, пока спокойный бой, будничный. Тонкий пласт тумана слизнуло с макушки ветром, и теперь хорошо стало видно, что лощинка уходит до самого верха, выгрызая в гребне неглубокий овраг с пологими скатами.
– Слышишь?
– спросил Кузнецов, оглядывая лощинку и уже думая о ней как о возможном месте для позиции. На самом гребне орудие окажется на виду, хотя обзор с него, конечно, и дальше и лучше. Здесь же можно будет укрыться.
– Слышу, - отозвался Головин, - стреляют. Должно, бой идет. Но не очень жаркий.
– Вот-вот, давай скорее к дому.
– Хорошенький дом, - усмехнулся Головин.
– Прямо хоть на печку блины трескать.
– Не нравится - на высоте другой присмотрим, покомфортабельней. Вид, так сказать, сверху. До моря еще далековато, а то можно бы и с видом на море. А, Головин?
Тот в ответ только головой покачал: ну, командир...
Через несколько минут "студебеккер" остановился возле орудия, и Кузнецов спрыгнул с подножки-навстречу Глазкову.
– Орудие, боекомплект, паек, вода?
– Все готово, командир. Сименцов по приказу явился. И радист прибыл с рацией.
– В самый раз. Цеплять орудие, сейчас же выступаем.
– Есть!
Взводному и Корякину Кузнецов рассказал, что приглядел лощину, будет подниматься по ней и чтобы они шли следом, но не слишком близко - черт знает, залетит какой-нибудь шальной снаряд, наделает беды. Авиации бояться нечего - погода для немцев нелетная.
– А там, наверху, - он кивнул на высоту, - по обстановке. Разрешите, товарищ лейтенант, действовать? Время...
– Давайте, - распорядился взводный, забираясь в кабину корякинской машины.
– Мы идем следом. Трогайте!
– Порядок!
– Кузнецов стянул с головы шлем, улыбнулся радисту, сидящему рядом в кабине, только сейчас разглядев его: - Что-то ты уж больно молод, парень, а?
Тот смутился, точно виноват был в своей молодости, поправил на коленях рацию - деревянный зеленый ящик с широким брезентовым ремнем. Пожал плечами:
– Послали вот.
– Ты с какого же года?
– спросил Кузнецов, стараясь не обидеть. Был радист действительно молод, совсем мальчишка - тонкая шея далеко высунута из шинельного ворота, голый, не тронутый бритвой подбородок, чистые и светлые, как речные голыши, глаза...