Высота
Шрифт:
И сейчас Токмаков долго не мог заснуть, охваченный тревогой, как бывало перед трудной боевой операцией. Может, не сполохи электросварки играют на покатом потолке и вогнутых стенах трубы, а отсветы ракет? Может, не баллоны с кислородом, а снаряды везет грузовик с красным флажком над шоферской кабиной? Может, не дробь пневматического молотка доносится, а пулеметные очереди? Может, не движение машин с цементом, кирпичом, досками слышится на шоссе, а железное громыхание батарей и танков, которые гонит
В эту ночь перед подъемом у Токмакова возникло такое ощущение, будто он опять участвует в штурме высоты, в большом наступлении, опять прокладывает под огнем дорогу, строит переправы, расчищает завалы на пути армии…
Токмаков встретил рассвет на верхушке домны, куда забрался, чтобы дать указания бригадирам. В последний раз поглядел сверху на «свечу» с «подсвечниками», — конструкция лежала на земле, перевязанная могучими тросами, как диковинный зверь, попавший в стальные тенета.
Шереметьев приваривал к «свече» держатель для флага. Рядом стоял Борис, ему не терпелось водрузить флаг. Гладких уже ввинтил во все патроны электрические лампочки. Их зажгли для проверки, они были почти бесцветны в сиянии наступающего утра.
На земле Токмакова поджидал Нежданов. Он пришел после ночного дежурства в редакции и принес свежий номер газеты. Глаза его слипались. Он усердно протирал стекла очков, как будто этим можно было разогнать сон.
— Я сегодня — свежая голова, — сообщил Нежданов и пояснил. — Так у нас называется дежурный по номеру. — А это, — он показал пальцем на конструкции, — «По следам наших выступлений»?
— «Трибуна опыта»! — вспомнил Токмаков и усмехнулся. — Мне из-за тебя главный инженер такую трибуну устроил — всю ночь после этого я себе места не находил. Ты вот что, Андрей Данилыч: газетку оставь, а сам пойди в конторку, успеешь соснуть до подъема.
— Только бы не проспать, Константин Максимыч. — Нежданов снова протер очки. — А то ведь мне очерк писать.
— Иди, иди, свежая голова. Тут такое начнется — сам проснешься…
Вскоре Токмаков отдал приказ всем занять свои места.
Вадим подбежал к лебедке и пригрозил:
— Ну, смотри, Хаенко!
— Что ж, у меня совсем совести нет? — вскинул голову Хаенко. — Понимаю, что к чему…
— Совесть-то у тебя есть, только она редко дома ночует.
На площадке, кроме монтажников, еще никого не было. Изнутри домны доносился неумолчный звон каменщицких молотков. Там при свете ламп заканчивала работу ночная смена десантников. Кладчики огнеупора обтесывали маленькими кирочками кирпичи. Чудилось цоканье копыт, словно эскадрон гарцевал по булыжной мостовой.
И вот наконец Токмаков поднял над головой правую руку и описал указательным пальцем несколько витков штопора.
— Вира!..
Трепещут
Приступала к работе утренняя смена, и не было человека, который время от времени не оглянулся бы на «свечу»: как она там, на сколько поднялась?
Все сильнее запрокидывали головы люди, следившие за подъемом с земли. Все меньше перегибался вниз Баграт, следя за подъемом из своей люльки. Сварщики нет-вет да откидывали свои забрала и оборачивались: где-то сейчас «свеча»?
И даже каменщики изредка выползали из домны, чтобы посмотреть, как идет этот невиданный подъем.
На наклонном мосту, на площадке лестницы, стояли Дымов, Гинзбург и Терновой. Не вмешиваясь в действия Токмакова, они издалека следили за подъемом.
Токмаков дирижировал подъемом, стоя на штабеле досок, в стороне от башенного крана, так, чтобы и ему было все видно и чтобы его видели все.
— На будущей стройке обязательно оборудую радиотелефонную связь, — решил Дымов. — В будке машиниста крана — громкоговоритель. Мастеру по монтажу дам переносный микрофон. И не нужна будет вся эта жестикуляция. Что мы — глухонемые? Заводы радиофицируют, а нам, строителям, сам бог велел. Это при наших-то расстояниях! Обязательно радио мобилизуем!..
Дерябин появился на площадке к началу подъема. Возле Токмакова он очутился тотчас же по приезде начальства.
В самом начале подъема не все ладилось, и на лице Дерябина было написано: «Между нами говоря, я ведь сигнализировал. Я предупреждал. Я предвидел. Чего же теперь удивляться? Вы как хотите, дорогой товарищ Токмаков, а я всякую ответственность с себя снимаю».
Но по мере того как «свеча» благополучно подымалась, Дерябин становился все самоувереннее, и уже звучал на площадке его властный голос и можно было подумать, что именно он — душа всего дела.
— Как ты все-таки думаешь, Пантелеймоныч, кто из них прораб и кто — старший прораб? — язвительно спросил Терновой.
— А ты сам не видишь? — насупился Дымов.
— Я вижу. Но почему ты терпишь Дерябина?
— Не мною он назначен, не мне его снимать. Тем более через месяц мы все равно с ним расстанемся.
— А Дерябина вернут в главк или назначат на другую стройку? Да еще, может быть, наградят за компанию с тобой?
— Наградные листы мимо тебя не пройдут. Вот ты тогда и выскажешься.