Высота
Шрифт:
— Это как сказать!
Катя смутилась еще больше, чем когда рассказывала про хлебные карточки. Она снова повернулась лицом к раскрытой двери и продолжала совсем-совсем тихо:
— Конечно, электросварка больше подходит к будущему, Захар Захарыч. Но, только я не жалею, что работаю нагревальщицей. Многому меня научили. Главное — кой от чего отучили… А до сварщицы я еще не доросла…
— Хорошо, Катя, что ты стала к себе так строга, — сказала Таня. — Но мне кажется — решение твое неверное.
Катя
— Сама, Катя, посуди. Разве ты — может быть, через несколько дней комсомолка — смеешь мириться с такой мыслью? Я, мол, некультурная, поэтому от передовой техники буду держаться подальше. Учиться надо, если не доросла.
— Мне самой невдогад было.
Борис смутился, подумав о себе. Хорош секретарь бюро, который не учится! Надо поскорей техминимум сдать.
Нет, техминимум — не подарок. Теперь минимум из моды выходит. На техмаксимум пора учиться! А то вчера опять опростоволосился. Не знал, как эллиптичность кольца определить. Так просто! Взять разность двух взаимно перпендикулярных диаметров…
— Ну вот и хорошо, что согласна, — продолжала Таня. — Как раз новый набор на курсы электросварки объявили. А можно и в техникум примериться.
— Правильно эта дивчина говорит! — неожиданно сказала Одарка, вставая в дверях и вытирая пот со лба резиновой рукавицей. — Я какая на стройку явилась? Прямо из колгоспа «Жовтень». Со свинофермы. Конечно, не один раз покраснеть пришлось. А с тебя, Катя, уже в ремесленном стружку сняли. Тебе прямая дорожка в техникум!
— Какие еще есть вопросы к Петрашень? — спросил Борис.
— Семейное положение?
— Невеста, — раздался тот же веселый сиплый голос. — Как Пасечника здоровье?
— Поправляется, — сказала Катя со счастливым смущением.
— До свадьбы заживет!
— Где уж нам уж выйти замуж!.. затараторила Катя, но тут же осеклась.
Все реже в ее словаре появлялись лихие присказки. С некоторых пор Катя стала говорить медленнее, с трудом подбирая слова, она как бы училась говорить заново.
— А устав знаешь?
— Читала.
— Какая же комсомол организация — партийная или беспартийная?
— Согласно уставу, комсомол — беспартийный…
— Правильно!
— Слыхал? — Карпухин ткнул в бок Баграта. — Беспартийная организация! А меня на бюро не пригласили. И даже попросили из конторки. Сраму-то сколько принял! Чуть-чуть через три земли не провалился. А теперь рта открыть не дают!
Баграт ничего не ответил Карпухину. Может, он его даже не слышал. Он раздумывал над словами Тани об учебе.
«Сварка заставит тебя учиться», — твердила Таня и ему…
— Ну, а газеты читаешь?
— Читает теперь, — ответила Одарка и усмехнулась. — По два раза на день. Один раз про себя, другой раз моему земляку…
—
Борис спросил:
— Расскажи про международное положение. Ну, например, в Америке какое на днях событие произошло?
— Знаю. Фашисты хотели убить негритянского певца…
— Поля Робсона…
— Вот-вот. Еще на днях его передача по радио шла: «Поет Поль Робсон». Все общежитие слушало.
— За что его хотели убить?
— За то, что поет наши песни: «Широка страна моя родная», «От края и до края», «Полюшко-поле»…
Задали еще несколько вопросов, на которые Катя ответила довольно складно. Приняли ее единогласно.
— Мне можно идти? — просияла Катя. Но Борис не успел ответить.
Внезапно труба содрогнулась и тяжело загудела, будто по трубе страшно ударили снаружи кувалдой. Все вскочили с табуреток и железных скамеек, все обратили лица к двери, а те, кто был у входа, выскочили из конторки. Гул доносился со стороны домны. Лампы в той стороне сразу потухли. Слышались крики, заглушаемые тревожными гудками паровозов.
— Кран рухнул! — сказал наконец Карпухин хриплым шепотом. — Побежали, Баграт!
— Авария на домне! — крикнул Баграт, появившись в раскрытой двери конторки, и тут же исчез.
— Спокойно, товарищи! — сказал Борис, сильно побледнев. — Никакой паники! Заседание бюро объявляю закрытым. Все комсомольцы считаются мобилизованными. Может понадобиться наша помощь.
Борис стал выбираться из-за стола. Таня дрожащими пальцами собрала со столика листы протокола.
— А мне сейчас можно числиться в комсомолках? — спросила Катя.
— За нами! — крикнул Борис ломким, мальчишеским голосом.
10
Маша пристально смотрела вдоль трамвайной линии, словно опаздывала и очень тревожилась, что нет трамвая. Лицо ее казалось необычно бледным при тусклом свете лампы, висящей над асфальтовым островком, на котором стояли она и Токмаков.
— А вам не стыдно идти со мной в кино?
— Стыдно? — Маша была мыслями очень далеко. — Конечно, стыдно! И когда вы успели эти пуговицы оборвать! А то, что небритый… Вы мне даже нравитесь в таком виде… Все, все знаю. — Маша взяла Токмакова под руку. — Мысленно я поздравила вас еще в день подъема. Ну, рассказывайте. Как ваши любимцы? Вадим? Матвеев? Бесфамильных?
С каждым днем для Маши становилось яснее, что она знала Токмакова недостаточно хорошо. Он оказался глубже и серьезнее, чем она думала о нем вначале, и этот новый Токмаков, смеющийся реже, чем прежде, с горькими складками у плотно сжатого рта, был ей дороже того шутника, самоуверенно болтающего о всякой всячине с ней, полузнакомой девушкой, во время первых встреч.