Выстрел
Шрифт:
И самое главное: Юра соврал! Соврал! И кому? Пионеру Саше Панкратову! Будь у него совесть чиста, он не то чтобы оправдываться, объясняться, он бы с ним разговаривать не стал, дал бы щелбана и спокойно вышел бы на улицу. А он соврал! Не хотел, чтобы видели, как он выходит на улицу, как встречается с Навроцким, и потому, наткнувшись неожиданно на дежурного, растерялся, хоть этим дежурным был всего навсего пионер Саша Панкратов.
Почему хотел скрыть свидание с Навроцким? Ведь на большой перемене он открыто, на глазах у всех с ним встретился.
И ключи какие-то приплел… Почему именно ключи?
Безусловно, Юра не участвовал в убийстве Зимина, но отношения с Навроцким существуют, близкие отношения. Тогда, на фабрике, он наверняка слышал, что сказал Красавцев Панфилову, слышал, но покрывал Навроцкого.
Стояли жаркие июньские дни. В школе шли консультации, сдача несданного, все на ходу; учителя, такие вчера строгие, взыскательные, обстоятельные, теперь торопились; младшие классы уже на каникулах, аудитории пустовали, через день два будут выдавать свидетельства об окончании школы.
Кончаются занятия, кончается школа…
На последнем бюро обсуждали, кого рекомендовать в председатели учкома на будущий год. Миша предложил Сашу Панкратова. Только только передали в комсомол? Ну и что? Толковый парень, смелый, принципиальный. С ним согласились, – хорошая кандидатура. И другие ребята ничего: Нина Иванова, Максим Костин… И всегда кажется, что тот, кто придет после тебя, будет хуже, но ведь и те ребята, которых сменил он, Миша, тоже считали его маленьким, боялись, что дальше будет не так. Не так, конечно, по другому, а ничего, работал.
Миша остановил Юру и Люду на лестнице. Не хотелось бы при Люде, но другого выхода нет.
– Юра, помнишь историю с вагоном для Навроцкого, ты мне ответил тогда, что не прислушиваешься к чужим разговорам, помнишь?
– Я действительно не прислушиваюсь к чужим разговорам.
– Потом я довольно громко сказал Панфилову об этом вагоне, ты тоже не слышал?
– Не помню… Может быть, и слышал, но не существенно, не засоряю память.
– Прекрасно! – продолжал Миша. – После случая с вагоном ты, Юра, утром, во время лабораторных, выходил на улицу.
– На улицу? Во время занятий? Может быть… Не помню.
– Ах, так… Этим ты тоже не хочешь засорять мозги… Напомню. В этот день дежурил Саша Панкратов. Ты ему сказал, что должен передать ключи от квартиры своему отцу.
– А… Да… Что-то припоминаю.
– И ты передал папе ключи?
– По видимому.
– Ты не передал отцу ключи, в этот день твой отец с девяти до часу вел прием в больнице на Басманной и никуда не отлучался.
– Откуда ты знаешь, что не отлучался?
– А я специально ездил в больницу, проверял это обстоятельство.
Юра насмешливо сказал:
– Я думал,
– И выигрываешь?
– Случается.
– Поздравляю.
– Спасибо. Но это мое личное дело, ни перед кем я не обязан отчитываться. Что касается Саши Панкратова, то ему померещилось. Ни об отце, ни о ключах я не говорил. У него богатая фантазия, у Саши Панкратова.
– Ну что ж, – сказал Миша, – не лучше ли по другому?
– Что ты имеешь в виду?
– «Часть прав своих в пучину я бросаю и тем корабль свой спасаю…»
– Не дави на психику! За девять лет мне все это достаточно надоело!
– К тому же, оказывается, ты еще и истерик! – заключил Миша. – Извини, Люда, задержал вас. Счастливо!
35
На улице Юра сказал Люде:
– Школа окончена, а Миша по прежнему воображает себя начальником. Смешно на него смотреть.
Люда молча шла рядом с ним. В руках у нее был черный клеенчатый портфель, тот самый, из которого он вытащил ключи.
Юра покосился на него и продолжал:
– Я разговаривал с Валентином Валентиновичем… Что было с вагоном… Я понимаю, во что Миша ввинчивается… Но какая бестактность – говорить об этом при тебе.
– Действительно, какая невоспитанность!
Что-то странное прозвучало в ее голосе. Люда смотрела прямо перед собой. Обычное ее серьезное, нежное лицо с тонкими стрелочками бровей, каштановые кудряшки, зеленоватые глаза.
Они шли мимо кондитерской на углу.
– Зайдем в «Чрево»… – предложила Люда.
– С удовольствием! – ответил Юра, но в душе немало подивился; только что убили отца, а ей хочется пирожного.
Кондитерская была крошечная, как и все подобные частные заведения, налог с которых зависел от их размера. Когда-то, в пятом или шестом классе, Кит съел здесь на спор четырнадцать пирожных, а пятнадцатого съесть не смог и, согласно уговору, должен был сам заплатить. Если бы съел пятнадцать, то платил бы Юра – спор был с ним.
Денег у Кита не оказалось, хозяин не выпускал его из кондитерской весь день, пока ребята собирали деньги и выручили Кита. С тех пор кондитерская эта называлась «Чрево Кита» или просто «Чрево»… Люда села за столик. Юра отправился к стойке.
– Тебе каких?
– Одну картошку и один эклер.
– Себе я возьму картошку и наполеон.
Он вернулся с пирожными на тарелке и бутылкой лимонада.
– Вкусная картошка, – похвалила Люда.
– Здесь всегда все свежее.
Люда доела картошку, вытерла губы платочком и будничным голосом, будто они продолжают разговор о пирожных, произнесла: