Взапсис
Шрифт:
Однако стоило мне об этом подумать, как меня охватило новое сомнение. По всей вероятности, в этом учреждении частенько бывало, что человек очень личные желания выражает иносказательно, лозунговыми формулировками, и мне не хотелось встретить иронический взгляд женщины с погонами, каковой был бы вполне обоснован, впиши я в графу о мотиве приглашения только слово «дружба».
Почему уж не «дружба народов»? — вопросил бы взгляд лейтенантши.
Все взвесив, я собрался было начертать что-то вроде «личная дружба», хотя и слышал доносившийся до меня издалека вопрос, как следует представлять
Я готов был уже заполнить пустующую строчку в бланке, как перед моим внутренним взором вторично возникла лейтенантша. Личная дружба? — услышал я ее голос и последующий вопрос; — Которая же из двух эта счастливица? Одной вы годитесь в отцы, другой едва ли не в сыновья, такая ситуация возбуждает любопытство. Или вы, я спрашиваю неофициально, на обеих глаз положили? В таких случаях, дорогой господин Фарсман, только зрением ничего не добиться, и вопрос еще, одобрят ли дружественные инстанции подобные отношения. Гражданин, поразмыслите хорошенько!
Я стал размышлять, и так как не мог остановить свой выбор ни на «личной дружбе», ни на такой, которая была бы вообще как-то обозначена, то не мог заполнить бледно-голубые листки, и с губ моих слетело заявление, что с этой минуты меня, поскольку я еще должен поломать голову над бланком, опять можно считать последним.
Оставшиеся в зале, вместо того чтобы попросту не принимать меня в расчет и двигаться к канцелярскому столу в установленном порядке, вновь стали соревноваться за ближайшее к табло место.
Так как покинул сформировавшуюся очередь я, то я и был виновен в возникшей заварухе, и только сознание, что это средство уже использовано, удержало меня от того, чтобы аннулировать свой отказ от места в очереди. Я бы с радостью, оставаясь глухим к происходящему, углубился в заполнение бланка, но поставить непроницаемые переборки между мной и залом было невозможно. Картины происходящего и разговоры вокруг доходили до меня, и хотя я ответил на прощальное приветствие заочника и гитаристки, покидавших полицейский участок, куда больше занимали меня дела и люди в зале.
Какая-то женщина, которую, как мне показалось, я видел в американском фильме в роли пьяницы, решилась на ребяческий маневр. Даже я, посвятивший себя целиком заполнению бланка, разглядел ее попытки незаметно приблизиться к двери и окутать свое движение туманом пустопорожней болтовни. В ее никому не нужном рассказе речь шла об улетевшей дикой утке, но никто не выказал участия к судьбе скрывшейся птицы. Все молчали и взглядами, словно тяжеленными бревнами, преграждали женщине дорогу к цели.
Минут так через пять-шесть мы по слуху определили, что кое-кто из оставшихся в очереди простужен, потом, возможно, чтобы разрядить обстановку, один из ожидающих рассказал, что подал
Намерения у человека были добрые, но столь подчеркнутый профессионализм помешал какой бы то ни было дискуссии, и общественная атмосфера ничуть не улучшилась после того, как мы получили представление о потускневших пятнистых саламандрах.
Только один парнишка, решивший, что после утки и саламандр следует завести разговор о прочих видах живности Ноева ковчега, предъявил нам коробку из-под печенья и какую-то бумажку. Бумажка была заключением ветеринара, которое удостоверяло, что голубовато-розовую окраску попугая в коробке следует считать естественной. Цена на голубовато-розовых попугаев чрезвычайно высока, поэтому их в последнее время подделывают. Но поскольку даже некоторые ветеринарные заключения оказывались фальшивыми, наиболее осторожные покупатели требовали, чтобы заключение ветеринара было заверено в полиции. Парнишка помахал своим ценным документом, и когда он снова прижал к груди коробку, я увидел в одном из отверстий для воздуха редкостное свечение словно бы от голубовато-розовых перьев.
В ящике вызова загорелся тоже слабый красноватый свет, а урчание в нем напоминало воркованье, в ответ на приглашение приветливого сигнала поднялись одновременно четыре человека. Это была, видимо, семья, и, как можно было заметить, трое составляли всего-навсего эскорт четвертого. Ни один из них не принял участие в нашем разговоре, так что я не могу сказать, по какой причине четверо родственников скопом отправляются в полицию.
Зато благодаря массовому исходу зал ожидания стал доступен обозрению. Кроме какого-то угрюмого человека и меня оставалась только довольно молодая и видная собой особа. Она сказала, обращаясь ко мне:
— Значит, так оно и будет — вы последний? Тогда я, если вы не возражаете, следующая.
Так и будет, для меня это значения не имеет, сказал я с каким-то смутным чувством, словно должен был еще что-то уладить. И потому, что забытое скорее всего вспомнишь, не слишком усердствуя, и потому еще, что я охотно беседую с видными особами, я добавил:
— Сомневаюсь, что отдел прописки станет заниматься подобными проблемами зверья. У вас такая же проблема?
Она могла бы ответить, что таким тоном только что-то выпытывают, но бесхитростно сказала:
— Нет, я сообщу лишь мой новый адрес.
Я порадовался за лейтенантшу. Наконец-то вопрос, непосредственно относящийся к полиции. Конкретное дело, требующее всего-навсего печати и записи в книгу. Дело, связанное с порядком, не менее, но и не более того. Дело, желательное лейтенантше, поскольку его можно быстро уладить, желательное угрюмому посетителю и мне, оставшимся последними в длинной очереди этого дня.
Однако молодая женщина, словно сожалея, что дала столь краткий ответ, представила дополнительное объяснение: