Взрослые люди
Шрифт:
— Дурочка, — говорит Олея и машет рукой в сторону Марты.
Марта открывает рот и закрывает, гладит себя по едва заметному животу.
— Олея, — произносит Кристоффер, — прекращай. Мы так не говорим.
— Я ведь нечаянно, — оправдывается Марта. — Ну, Олея.
— Не могла бы ты извиниться? — спрашивает Кристоффер, и я не сразу понимаю, к кому из них он обращается.
Олея мотает головой.
— А если Марта тоже извинится? — не сдается Кристоффер.
Марта смотрит на него:
— Но ведь это был несчастный случай.
— Да, но… — Кристоффер показывает на спину Олеи.
Я кладу нож, подхожу к Олее и глажу ее по спине.
— Хочешь пойти со мной в сад, Олея? — спрашиваю я. — И мы с тобой что-нибудь придумаем.
Я ощущаю маленькую вспышку радости, когда Олея кивает, выскальзывает
МЫ С ОЛЕЕЙ СИДИМ в домике для игр, за право пребывания в котором мы с Мартой в детстве сражались. Мы старались выставить друг друга за дверь и жаловались маме. Сейчас домик тоже выкрашен в белый, а раньше был красным, внутри стоят две маленькие лавки, посередине между ними находятся старый матрас из пенорезины и ящик с блестящей одеждой, повсюду разбросаны книги и игрушки. К стенам кнопками прикреплены рисунки. Я хранила здесь коробку с найденными сокровищами: пустые панцири улиток, пропахшие солью и старыми водорослями; красивые гладкие камушки, к которым приятно прикасаться щекой; портрет принцессы Дианы, вырезанный из журнала «Йемме» или «Ношк Укеблад»; красивые блестящие и мягкие салфетки — мне кажется, я до сих пор помню фиолетово-розовый орнамент на одной из них. Пару лет назад Марта обнаружила эту коробку, и я написала в сообщении, чтобы она ее выкинула.
— Здесь можно спать, — говорю я. — Я однажды здесь ночевала.
— Ты? — спрашивает Олея. — Почему?
— Я тоже приезжала сюда, когда была маленькой.
Я усаживаюсь на лавку, а Олея приземляется попой на матрас и принимается расчесывать радужную гриву старой розовой лошадки из «Моего маленького пони», их тут несколько. Я помню, когда мне их подарили, они пахли новым мягким пластиком, а их гривы всех цветов радуги были блестящими и гладкими. Сейчас нейлоновые волосы поредели, пластик облупился и выцвел. Всех пони давно надо было выбросить, пластик наверняка уже ядовит. У одного не хватает ноги, судя по всему, ее отгрызла мышь.
— Эта дача принадлежит нам с Мартой, ты ведь знаешь, — говорю я.
— Правда? — отвечает Олея и продолжает чесать.
Неужели она думала, что я просто обычный гость? Я сижу и смотрю на нее: розовый свитер, светлые волосы. У Олеи ровные темные брови, она не похожа ни на кого из нас, даже на Кристоффера, он утверждает, она пошла в родню со стороны матери.
— Когда ты вырастешь, станешь красавицей, — говорю я.
Олея бросает на меня взгляд, а потом снова сосредоточивается на пони.
— Сколько тебе лет? — спрашиваю я.
— Шесть, — отвечает Олея.
— Рада, что скоро пойдешь в школу?
— Да. А сколько тебе лет? — произносит она после небольшой паузы.
— Сорок.
— Ой. Это много.
— Рада, что скоро станешь старшей сестрой?
Она смотрит на меня твердым взглядом, но не отвечает и продолжает причесывать пони.
— Не страшно, если ты не радуешься, — говорю я.
Олея протягивает мне двух лошадок и начинает рассказывать: у каждой есть кличка, а одна из них любит летать. Мне скучно, хочется почитать какой-нибудь журнал и выпить пива. Здесь пахнет землей. Проходит немало времени, прежде чем Кристоффер стучит в открытую дверь кукольного домика и говорит, что пора ложиться спать.
— Может, почитаешь ей, пока она ужинает, — произносит он.
— Конечно, — отвечаю я. — Мы почитаем, правда же, Олея?
— Ты так подружилась с тетей Идой, Олея, — замечает Кристоффер.
Олея молчит, я вижу, что она думает о чем-то другом, но горжусь собой: я понимаю детей и знаю, как с ними обращаться.
Я читаю разными голосами за Карстена и Петру, а Олея сидит у меня на коленях в пижаме и ест бутерброд со старой тарелки с лютиками. Марта читает журнал в гамаке, и до меня внезапно доносится ее фырканье.
— Что такое? — спрашиваю я.
— Чувствуется, не привыкла ты к этому, — говорит она.
— К чему?
— Ты перевоплощаешься, когда читаешь. «Львенок и Госпожа Крольчиха тоже идут с ними», — произносит
Мои щеки раскраснелись, я прерываю чтение.
— Не надо из-за этого останавливаться, — говорит Марта.
Она лежит и лениво поглаживает свой живот. Я смотрю на нее, и мне хочется сказать что-нибудь гадкое, но я просто улыбаюсь: она не сможет меня задеть. Я продолжаю читать с нормальной интонацией и слежу за ней до тех самых пор, пока Марта не уходит в дом. Все равно Олея через несколько страниц перестает следить за происходящим, ее тело тяжелеет, она все плотнее прижимается ко мне, и по моему телу проходит добрая теплая волна спокойствия от того, что ко мне прижимается Олея. Мне непривычно, что кто-то находится настолько близко, а ее маленькое тельце плотно прижимается к моему, от ее головы и мягкого животика исходит тепло, и я стискиваю ее в объятиях.
— Ой, — говорит она.
— Прости, — отвечаю я, но Олея не выбирается из моих объятий, я откладываю книгу в сторону и укачиваю ее, напевая песенку, а солнце в это время перемещается, и мы оказываемся в тени. Другая сторона фьорда по-прежнему освещена; мама всегда говорит, что лучше бы дача располагалась там.
Неужели сейчас? Неужели сейчас я переживу сильный душевный сдвиг и пойму, что не должна лишать себя этого — этого! — что я больше не могу откладывать великое чудо, ведь недостаточно положить несколько яйцеклеток в морозилку, неужели сейчас эта великая истина вырвется наружу, и я опущу Олею, войду в дом, найду телефон и закажу процедуру в датской клинике «Сторк», и тотчас уеду, и меня оплодотворят чем-то из пробирки, которую какой-то датский парень наполнил жидкостью из своего тела, и позже стану говорить знакомым: «Я поняла, что просто обязана это сделать»? Одна моя коллега поступила так в прошлом году, сотрудница отдела бухгалтерии, она всегда казалась мне страшной, поэтому ее было несложно представить матерью-одиночкой. Она явилась на работу с коляской и показала всем дитя, а потом специально положила ребенка на плечо, чтобы он срыгнул, и мне показалось, что ей больше совершенно никто не нужен. Я не могу себе представить, что буду гордо и одиноко разгуливать беременной по городу, ходить на работу, находиться в своей квартире, что рожу в компании мамы, Марты или подруги, что никогда не стану скучать по мужскому обществу, удовольствуюсь ролью матери, только ребенок и я, всегда самое главное в жизни.
Только в последний год мне действительно начало казаться, что я запаздываю. Накануне сорокалетия я проснулась от накатившей волны страха, которая сотрясла все тело, она говорила: скоро, скоро станет слишком поздно. У окружающих меня людей по двое-трое детей, кое-кто уже не хочет, чтобы их становилось больше, они кормят грудью по ночам и совершенно измотаны. Другие очень стараются завести еще одного ребенка, и после многочисленных процедур и нервного ожидания у них получается, и новый ребенок все время плачет, и они утверждают, что иметь двух детей намного утомительнее, чем одного, не понимая, как очевидно это звучит. Каждый их день наполнен делами, утренний туалет отнимает много времени, они без проблем находят чем заняться в отпуске, потому что можно съездить в гости к бабушкам и дедушкам, дядюшкам и тетушкам и провести время только со своей семьей, чтобы были только они одни, и они отправляются в поход в горы, или в кемпинг, или на дачу, только мои друзья и их дети, они утверждают, что это редкое удовольствие — побыть одним. Они покупают большие квартиры или дома с садиком, да, да, они всегда утверждали, что ни за что не уедут из города, но только представьте, там можно выпустить детей прямо на улицу, они покупают все то, над чем несколько лет назад смеялись: гараж, две машины, гриль «Вебер», величины которого они немного стыдятся, но, когда вас так много, большой гриль пригодится, — и потом другие семьи приходят в гости, и каша, и отрыжка, и пятна, и моча, и какашки, и сопли, и мало сна, так мало сна, и крики, и ветрянка у всех сразу, и понос у всех сразу, и простуда у всех сразу, и снова понос. И каждое утро они завтракают вместе, втроем, или вчетвером, или впятером, каждый вечер они засыпают рядом с человеком, прижавшись к человеку, каждую ночь их будит ребенок, потому что он хочет спать в их кровати, ребенок, которого они обнимают, их собственный ребенок.