Взрыв
Шрифт:
— Те, кто со мной, меня знают.
— Придет время, и ты узнаешь.
— У Сосновского в каталажке?
— Это из головы выкинь. Должен ты мне поверить.
— На слово?
— Вот именно. А на что еще? Бумажки мне и немцы изготовить могут.
Трудно было решиться Константину.
— Что значит — быть в распоряжении?
— Прежде всего не подставлять голову без надобности.
— Не понимаю. Сложа руки сидеть?
— Не беспокойся. Санаторного режима у тебя не будет. Но вспышкопускательство прекрати.
— Вспышкопускательство?
— Да, вредную самодеятельность.
— Этот старикашка подписывал списки всех казненных.
— Другого найдут, и он подпишет. Невелика потеря для великой Германии. Дерьмо, знаешь, всегда находится, когда в нем нужда возникает. Уничтожать нужно в первую очередь тех, кто с оружием против нас сражается.
— Я что, против?
— Не против? Ну и за то спасибо, — усмехнулся Шумов. — Значит, договорились?
— О чем?
— О порядке работы.
— Не много я от вас услышал.
— Пока хватит. Все равно полного доверия твоего я еще не заслужил.
— Это точно.
— Вот и давай ограничимся разговором предварительным. Пока тебе следует знать вот что: я здесь оказался не случайно. Это первое. Дело предстоит сделать большое. Это второе, но главное. Те, кто помочь мне должен был, висят под Александровской аркой. Значит, помогать будешь ты. И твои ребята тоже, но им пока ни слова. Это приказ. Сейчас вам следует затаиться и сидеть по-мышиному, поджав хвостики. Облавы будут, провокации, слежка и прочая музыка. Старикашка может нам всем еще боком выйти… Насчет отца. Если будет разговор обо мне, сволоч и без зазрения совести…
— Отцу не доверяете?
— Не доверяю.
— Батя не предатель.
— Но ты-то от него дела свои скрываешь?
— Не потому, что боюсь. Дороги наши разошлись, но любит он меня.
— В том-то и дело.
— Не совсем понимаю.
— Что тут понимать?… Отец хочет, чтоб ты живым остался. Мне не верит. Знает меня. Боится, что я тебя под огонь подставлю. И он прав, к сожалению. Поэтому, чем меньше знать будет, тем ему спокойнее. И нам. Отец твой, когда из равновесия выходит… — Шумов не смог подобрать подходящих слов. — Ну да знаешь сам.
— Плохо я его знаю.
— Плохо?
— О прошлом он со мной никогда не говорит. Какой он был?
— Такой, как ты, — смелый очень…
— Что вы сказать хотите? Осуждаете?
— Нет. Я вас сравнивать не хочу. Да и что толку… Вот выживем, победим, тогда и потолкуем о том о сем…
— А сейчас?
— Сказал я уже. Когда ближе к тебе присмотрюсь, получишь распоряжения конкретные.
— Ладно. Но учтите: долго я без дела сидеть не могу. Я все-таки вроде дезертира. Мне кровью смывать надо… Ребята из моей эскадрильи там, на фронте…
— Понятно. Не беспокойся. В старых девах не засидишься. Можешь быть свободен, товарищ старший лейтенант. Отбой воздушной тревоги. Отдыхай.
Константин встал.
— А вы кто по званию?
— Андрей Николаевич меня зовут.
— Ясно.
— Да… Еще одно. Кто тебя в театр взял?
— Это по случаю.
—
— Прима нынешняя слово замолвила.
— Знала тебя?
— Да как сказать… Я до войны в поклонниках ее числился. Букетики приносил.
— И все?
— Все.
— А сейчас?
— Тем более.
— Почему?
— Как — почему? Сволочь она.
— Уверен?
— Спросите у фрицев, с которыми она спит.
— Хорошо. Спрошу при случае.
Константин вышел, а Шумов вынул из-под подушки парабеллум, поставил на предохранитель и задумался, заложив руки под голову.
Вот как сошлись они с Константином Пряхиным, и, лежа в темноте в маленькой жарко натопленной комнатке, Шумов пытался оценить сложившуюся обстановку, размышлял…
С одной стороны, пришло почти невероятное везение: после гибели людей, к которым он так трудно добирался, выйти на организованную группу, да еще с человеком, работающим в театре, во главе, — это многого стоило. С другой стороны, пугала безрассудная смелость Константина, очевидные черты упрямого, своевольного пряхинского характера. Шумов знал, что смельчаки такого рода бывают не только отчаянно храбры, но и излишне доверчивы, потому что склонны переоценивать свои возможности и знание людей. Посвящать Константина в план взрыва было опасно. Но другого человека рядом не было, а в одиночку ему не справиться. Значит, без риска не обойтись. Прежде всего предстояло побольше узнать о группе Константина. Но убедил ли он Пряхина-младшего в том, что он именно тот, за кого себя выдает? Потребуется время, чтобы закрепить взаимное доверие, а время не ждет. Фронт уперся в Волгу и Кавказ, да и от Москвы не так уж далеко, несмотря на зимние прошлогодние успехи. Медлить недопустимо и опасно к тому же…
Конечно, Сосновский не верит ему и воспользуется любой возможностью расквитаться за неудачу независимо от того, узнает он правду о Шумове или нет…
Потом еще этот паренек из гестапо, который видит, как набивают людьми душегубки. Да разве только видит? Разве может он не ощущать себя частью этой человекоубийственной машины, будучи одним из ее передаточных механизмов, пусть помещенных в машину с целью разрушить ее, испортить, сломать, но ведь прежде чем покатится она под откос, он должен крутиться вместе с ней, внутри, а не сражаться лицом к лицу…
Польза, приносимая этим мальчиком, велика и очевидна, но видно и то, насколько тяжка его ноша. Выдержит ли, хватит ли сил? Не сорвется? Об этом нужно доложить куда следует, но, пока доклад дойдет, будет рассмотрен и приняты соответствующие решения, много воды утечет… да и крови тоже. Конечно, те, кто послал его сюда, как и Шумов, понимали, что значит работать в гестапо, но надеялись, что парень обкатается, а главное, много ли у них было таких ребят — со знанием языка, светлой головой и несомненной верностью долгу. Такого не сломишь пыткой, но погибнуть он может… И Шумов не имеет права вывести его из игры, потому что Лаврентьев занимает свое место в строю, в запланированной операции. А операция из тех, где заранее предусмотрены потери. Кто же заплатит за успех? Неужели этот мальчик?…