Взрыв
Шрифт:
— Вы можете погулять.
Огородников тоже собрался выходить, но Лаврентьев остановил его:
— А вы, Шуман, посидите. Я попробую сам поговорить с фрейлейн по-русски.
Как и все его сослуживцы, он «знал» несколько слов из того варварского наречия, на котором они объяснялись с местным населением, и Огородников не удивился, а охотно отвалился на спинку сиденья.
— Слушаюсь.
Лена вышла и оглянулась недоверчиво. Ей не верилось, что на земле еще светит солнце, плещется море и среди пожухлой травы еще можно увидеть полуувядшие полевые цветы. Нерешительно она сделала несколько
Лена успокоилась немного и даже наклонилась и сорвала цветок. Она рассматривала его, перебирая стебелек пальцами, и Лаврентьев, не видя ее лица, не мог догадаться, о чем она думает в эту минуту. Да он и не старался догадываться. Собственные мысли подавляли, и, измученный ими, он не заметил, как позади них Шуман вышел из машины и направился немного в сторону, в поросшую кустами ложбину.
— Сегодня есть очень хорош погода, — сказал он, ломая язык.
— Да. — Она смотрела на солнце. — Теперь мне будет легче умереть.
Наверно, эти слова не предназначались ему, но он их слышал, и это было невыносимо. «Не легче, не легче! А во сто крат ужаснее погрузиться в тот мрак, который ждет ее по возвращении после этой степи, и моря, и солнца, не ведающего, что происходит под его светлыми, холодными лучами…»
Они уже отошли довольно далеко от машины. Лаврентьев обернулся и не увидел Шумана. «Наверно, спит, скотина. Это хорошо…» Он терял самообладание. «Но если он спит… а я могу поскользнуться, промахнуться, упасть…»
Конечно, это было наивно. Ставить себя под такое подозрение, когда в сейфе лежало досье на Шумова!
«Но я могу вернуться, уничтожить эти документы, застрелить Сосновского и бежать…»
Это было еще наивнее.
«Что же делать?»
Лена вышла на откос и всей свой худенькой фигуркой потянулась к морю.
«Если бы она могла полететь! Но она не может полететь… Значит, назад, в зондеркоманду?!»
— Вы не умрете!
Лаврентьев потерял власть над собой.
Она вздрогнула, а он заговорил по-русски, захлебываясь словами:
— Продолжайте собирать цветы, будто вы не слышите меня…
Но она не могла, она вся замерла.
— Хорошо! Слушайте. Там впереди тропинка к морю. Вы побежите, я буду стрелять. Не бойтесь. Я будут стрелять в воздух. Потом упаду. А вы свернете вниз по тропинке. Там есть пещеры. Можно спрятаться до вечера.
Тем временем Шуман, который, по его предположению, дремал в машине, вышел ложбинкой к морю и не спеша брел вдоль берега, подбирая замысловатые ракушки.
— Кто вы? — спросила она шепотом.
— Бегите!
Лена промедлила секунду и вдруг поверила. Судьба сжалилась над ним, и он не увидел ее счастливого лица. Может быть, он не выдержал бы потом, вспоминая его. Она метнулась вперед, как птица из клетки, и помчалась вдоль обрыва. Он даже не ожидал, что у нее найдется столько сил.
— Стой! — закричал Лаврентьев по-немецки.
Она была уже в двадцати-тридцати
— Хальт!
Теперь они бежали оба, и Лаврентьев пускал пулю за пулей, справа и слева от Лены.
— Стой! — крикнул он и упал.
Она свернула на тропинку и устремилась вниз, к той прибрежной полоске песка, что тянулась над обрывом.
Лаврентьев привстал на колено и увидел, как берегом наперерез бежит Огородников. Лена еще не видела его, но Лаврентьев видел, и ошибиться было невозможно: все пропало!
Он вскинул руку с пистолетом.
В этот момент ветер забросил на плечо ее волосы…
Умерла она сразу, и это было все, что он мог для нее сделать.
Вот что мог рассказать Огородников режиссеру, и он собирался рассказать, как гестаповский палач приказал ему ехать вместе с ним и девушкой-партизанкой на берег моря, как на этом пустынном берегу фашист велел ему, Огородникову, оставаться в машине, а сам отвел девушку к обрыву и, издевательски заставив набрать букет цветов, застрелил зверски, и как он, переводчик, русский патриот, был бессилен помочь героине, потому что получил приказ помогать Шумову в уничтожении сотен фашистов, и как, пережив на глазах зверскую расправу, Шумову помог и таким образом они достойно покарали палачей за безвременную смерть Лены…
Но, встретив взгляд Лаврентьева, Огородников рассказывать все это не стал, сработал инстинкт самосохранения, и о личном присутствии он болтать не рискнул, о чем, впрочем, сожалел, потому что не мог же в самом деле гестаповец, на его глазах расстрелявший Лену, сидеть сейчас преспокойно в режиссерском номере и говорить по-русски, как все говорят! «Нет, наваждение это, и нервы подвели, — с неудовольствием думал Огородников. — Не везет мне с этой девчонкой… Ведь и тогда, если справедливо разобраться, не повезло. Отто-то, сопляк, упустил ее, а я, считай, поймал, вот он, сволочь, как увидел, и выстрелил, потому что невыгодно ему было мое участие отмечать и представлять к награде. Ведь халатность допустил! А так вроде привел приговор в исполнение, а не проворонил вовсе…»
Таким приблизительно образом, соотнося настоящее и прошлое, размышлял Огородников, ворочаясь на жесткой кровати в общем номере в Доме колхозника, хотя в целом собой и прошедшей встречей был доволен и гордился.
— Кто здесь Огородников, Петр Петрович? — услыхал он неожиданно.
— А в чем дело? — спросил он, приподнимаясь и разглядывая подошедшую к его койке дежурную.
— К телефону вас просят.
— Кому это я понадобился?
— А вы не волнуйтесь, — странно как-то сказала дежурная.
— Чего мне волноваться? — пробурчал Петр Петрович, который гордился все-таки больше, чем опасался, однако предчувствие неприятного появилось и холодком поползло в душу. Он нехотя сунул ноги в домашние туфли и пошел в коридор.
На другом конце провода в своем номере ждал Лаврентьев. Ему не без усилий удалось одолеть сопротивление заспанной дежурной, которая на ночные звонки отвечала недовольно, одной заученной фразой:
— Чего звоните? Мест свободных нет.
— Простите. Мне не нужно место. Мне необходимо срочно поговорить с проживающим у вас Огородниковым Петром Петровичем.