Wampum
Шрифт:
Она хотела изменить свою жизнь. Что-то вокруг происходило не так. Соня не могла понять, почему, дожив до тридцати лет, она так и не смогла никого полюбить, не вышла замуж и даже просто не завязала хотя бы мало-мальски серьезных отношений. Единственный мужчина, которого она впустила в свою жизнь, был детдомовский друг Павлик. Если так пойдет дальше, то впереди ее ждет унылая одинокая старость в окружении дюжины вертлявых собачек.
Соня ненавидела собственного отца. Она не могла, не желала простить ему уход из семьи, смерть матери, трех лет в интернате, пяти ужасных
Все бы так и продолжалось, если бы год назад Соня не взяла больничный. Она валялась дома на кровати с высокой температурой и от скуки щелкала пультом, перескакивая с канала на канал. Взгляд случайно задержался на лице ведущего одного из ток-шоу. Приятный молодой человек оказался психотерапевтом. Он помогал гостям в студии по-новому взглянуть на свои проблемы, справиться с многолетними трудностями. Тогда Соня впервые всерьез задумалась о том, что ей тоже хочется каких-то изменений в своей жизни. Она поняла, что согласна пройти длительный курс психоанализа. Как нельзя кстати, на ум пришел Петр Львович Ветров. В нищие девяностые он преподавал психологию в МГУ на курсе журналистики, где училась Соня. Найти Ветрова не составило особого труда. Один звонок в российскую ассоциацию психоаналитиков, и контакты Петра Львовича оказались у Сони на руках.
Ветров сразу же предупредил, что копаться в своем «грязном белье» будет нелегко. Но она даже не представляла, насколько это больно.
— Вспоминайте, Соня, вспоминайте, — мягкий голос Петра Львовича прервал Сонины размышления. — Это вам необходимо!
— Он просто однажды не пришел домой.
— Он не позвонил, не оставил записки?
— Нет. Он даже не взял своих вещей. Утром ушел якобы на работу и больше не вернулся.
Опять возникла пауза. Было слышно, как Петр Львович записывает что-то в своей тетрадке. Соня машинально посмотрела на часы. Минутная стрелка медленно подползала к цифре десять.
Тринадцать пятьдесят. Можно уходить. Она уже начала плавно подниматься с кушетки, когда в комнате вновь раздался бархатный голос Петра Львовича.
— Вы никогда не допускали мысли, что с вашим отцом могло что-то случиться?
Соня замерла. Вопрос прозвучал неожиданно. Об этом Соня никогда не думала. «Отец бросил их из-за другой женщины» — это была единственно возможная версия. Другая просто никогда не приходила ей в голову.
Она медленно повернулась. Ее холодные зеленые встретились с доброжелательным взглядом психоаналитика.
Из кабинета Соня повернула не к лифту, а к лестнице. Сама мысль закрыть себя в тесной кабине лифта и куда-то ехать была невыносима. Ей хотелось бежать, бежать отсюда, бежать от этого мира, от этих жестоких людей. Ноги понесли ее вниз по лестнице, через тихий московский дворик на шумный проспект.
Дома, перекрестки, светофоры. Соня все бежала и бежала, слыша только стук своих каблуков. Но тут ветер взметнул и
Как странно… Ноги сами привели ее на Хованское кладбище, и теперь она стояла перед могилой своей матери.
Зачем она пришла сюда? Какие мысли бродили в ее сумасшедшей голове, что она, пробежав чуть не полгорода, оказалась здесь, в этом мрачном месте?
Ее трясло. От долгой ходьбы ноги ныли.
Соня открыла проржавевшую калитку, пересекла участок и бессильно опустилась на ледяную железную лавку возле надгробного камня с поблекшей фотографией. На камне была высечена надпись «Анастасия Николаевна Воробьева (1947–1984) Помним. Любим. Скорбим».
Мама…
Засунув руки глубоко в карманы плаща, Соня смотрела на черно-белое изображение своей матери, и ей казалось, что все это уже было. Что уже однажды она вот так же бежала через весь город с одной целью — добраться до кладбища и остановиться здесь, около этого серого камня с траурной фотографией.
Хотя нет, она приходила, приходила сюда, и не раз. Приходила, чтобы посмотреть в глаза той, что бросила ее, оставила одну среди чужих и жестоких людей, заставила страдать и мучиться долгие годы.
Ей всегда хотелось понять свою мать. Понять и простить. Или хотя бы пожалеть. Но жалости не было. Как не было слез, выплаканных в тот далекий день, когда матери не стало. Грусть и обида были единственными чувствами, поселившимися в душе Сони. Больше ни на что места там не оставалось.
Но сегодня Соня смотрела на мать по-новому. Она вытягивала из глубин своего сознания с годами потускневшие и исказившиеся воспоминания их жизни вдвоем. Она прокручивала их в своей памяти, как затертую видеопленку, пытаясь найти хотя бы один эпизод, в котором мать словом или взглядом намекнула, что отец исчез не просто так, что с ним что-то произошло.
Соня помнила страдания матери. Помнила, как ее терзали призраки любовниц отца. Помнила, как мать постоянно выкрикивала имя соперницы. Лиза? Лида? Лара? Откуда она все это взяла? Кошмары, навеянные дикой ревностью? Неуверенность в себе? И все из-за того, что отец был на десять лет моложе ее?
«Почему я никогда не думала, что отец исчез из нашей жизни вовсе не из-за женщины?» — Соня задумчиво оглядела могилу, покрытый жухлыми цветами холмик, скользнула взглядом по соседним монументам, по витым чугунным оградкам, по обнаженным деревьям, по верхушкам крестов на могилах, по серому небу.
Кладбище казалось таким старым и унылым.
«Вот люди жили, страдали, любили, боролись с выдуманными проблемами. И вот теперь они умерли. И от их проблем не осталось ни-че-го. Где все эти страдания? Растаяли в воздухе. Спят вечным сном под могильными плитами».
Соня вздохнула, прогоняя мрачные мысли.
Нет, умирать ей рано. Она еще поборется. Она разберется в этом деле.
Но что же это выходит? Если отец исчез не из-за женщины, тогда смерть матери — всего лишь жалкая нелепость, а не главная трагедия жизни. И отец ни в чем не виноват. Ни отец, ни все остальные мужчины на свете…