Wampum
Шрифт:
Павлик нервно сглотнул.
— То есть как? В каком смысле «отымел»?
— В прямом смысле, мальчик мой. В прямом, — Соня сделала большой глоток вина. — Сколько я себя помню в той семье, столько он меня и доставал.
Эта новая, неожиданная информация выбила Павлика из колеи. Он смотрел на Соню широко раскрытыми глазами, не веря ни единому ее слову. Его мозг отказывался принимать эту информацию. Счастливое время наивного и романтического отрочества не могло быть таким кошмарным.
Он знал, что Соню удочерила приличная семья партийных работников. Зинаиде Васильевне, которая стала приемной матерью Сони, было почти сорок. Она и ее муж понимали, что шансы завести своих детей у них очень малы, и они приютили десятилетнюю Соню у себя в шикарной
Павлик часто приходил к ним в гости и радовался от всей души тому, что она теперь живет в заботе и достатке. Конечно, отчасти он радовался и за себя — он, росший в интернате сын сторожа и дворничихи, вхож в элитное столичное общество. Соня приглашала его к ним домой на празднование новых годов. Павлик помнил шикарные наряды Зинаиды Васильевны, которые та надевала к столу. Максим Александрович всегда говорил длинные тосты, торжественно при этом встав.
Речи его были пафосными и косноязычными одновременно. Все присутствующие слушали его, затаив дыхание, силясь понять смысл невероятных речевых оборотов. В кульминационный момент своего спича Максим Александрович достигал такой высокой ноты проникновенности, что каждый раз в углу его правого глаза появлялась скупая мужская слеза. Это всегда действовало на кого-нибудь из гостей — как правило, это были сотрудники по партийному аппарату Максима Александровича, дамы бальзаковского возраста, еще сохранившие в душе романтические грезы, которые они ловко «конвертировали» в надежды о светлом будущем страны, чувствуя свое призвание в том, чтобы быть преданными коммунистическими гражданами. Некоторые из них вынуждены были отворачиваться в сторонку, чтобы украдкой смахнуть слезу. Высоколобые представители сильного пола отводили взгляд, крепко задумавшись над очередным невероятным посылом коллеги, некоторые каламбуры Максима Александровича заставляли их крякнуть, но они тут же брали себя в руки и делали вид, что закашлялись. Максиму Александровичу никто не хотел попасть в немилость. Его знали на работе как жестокого и беспринципного работника, уверенно продвигающегося вверх по карьерной лестнице благодаря своей маниакальной преданности делу и способности вовремя донести на всех и вся.
К своей жене Максим Александрович относился всегда со вниманием, чем рождал некоторую зависть у женской части друзей семьи. Но никто, кроме этой пары, не знал драмы их отношений: с тех пор как некогда хрупкая и субтильная Зина, нажила полные бедра и несколько рыхлых складок на животе, Максим Александрович отказывался исполнять свой супружеский долг, несмотря на то что сам толстел с каждым годом. Отсутствие интимных отношений было главной причиной того, что в этой семье не было детей. Они не могли появиться — по определению.
Павлик был частым гостем в доме Краско. Он видел, что к своей падчерице Максим Александрович проявлял внимание и нежность, которых так не доставало детдомовцам. Несмотря на большую загрузку на работе, отчим старался выкроить хотя бы несколько минут в день для того, чтобы поинтересоваться ее школьными делами, помогал ей с домашними заданиями. Зинаида Васильевна прививала Соне хорошие манеры, учила ее, как надо держаться в обществе. От Сони не требовалось ничего, кроме того, чтобы поддерживать порядок в своей комнате и хорошо учиться.
Паша воспринимал новую семью своей подруги как «зацепку», посредством которой он и Соня могли выбиться в люди, перестать быть изгоями, стать как все, а может, даже влиться в высшее общество. Эта семья была мостом между их неудачным прошлым и столь желанным солнечным будущим.
Он вспоминал, как иногда, в редкие свободные дни, Максим Александрович вместе с ним и с Соней отправлялся в кино. И перед сеансом они пили лимонад в буфете. А потом гуляли неспешно по улицам, изображая сценки из только что увиденного фильма, и Максим Александрович покупал им с Соней у стоящих на углу лоточниц пирожки и мороженое — пломбир или «Лакомку».
Павлик передернул плечами, пытаясь
Соня знала о трогательном отношении своего друга к ее приемным родителям. Она знала, что не склонный никому доверять и открываться, Павлик проникся уважением к семье Краско. Поэтому она не рассказывала ему об ужасах своего отрочества. Она даже придумала легенду, которой придерживалась все эти годы, чтобы как-то объяснить отсутствие связи с ними — чета Краско переехала жить за границу. Соня берегла и так настрадавшуюся психику своего друга.
Постепенно Павлик пришел в себя.
— Он тебя изнасиловал? — произнес он еле слышно, и как будто сам испугался того, что сказал.
Грустная ухмылка опять исказила красивые губы Сони.
— Но почему ты не вернулась?
— Куда? В интернат? Чтобы со мной это сделали тамошние отморозки? — Соня приложилась к бокалу с вином. — Считай, что из двух зол я выбрала меньшее.
Соня смотрела на тарелку с сыром, которая продолжала крутиться под ее быстрыми пальцами. Создавалось впечатление, что Соня погружалась в гипнотический транс. Ее речь была медленной, тон — ровным.
— Сначала я делала вид, что не замечаю, как он подглядывал за мной, когда я переодевалась, когда я принимала ванну. Помню, я втихаря замазывала пластилином все замочные скважины в дверях между комнатами. Мне казалось, что его подглядывающий взгляд везде. Потом я делала вид, что не вижу и не слышу, как он приходил в мою комнату по ночам, садился рядом с моей кроватью и долго пристально смотрел на меня. Я считала, что это моя расплата — та цена, которую я должна заплатить за свою удачу, за то, что меня удочерили, что я не просыпаюсь и не засыпаю в этом ужасном детдоме, не ем ту гадкую еду, не ношу ту мерзкую, синтетическую одежду, не смахиваю с подушки тараканов, не доказываю каждый день, каждый час, что я — крутая, что со мной не надо связываться, что меня обижать опасно. Я поняла, что от Краско мне надо будет сваливать, но я ждала подходящего случая. Я слышала разговоры о том, что Зина и он собираются покупать дачу, и понимала, что мне осталось подождать совсем немного. Я ошибалась. С момента, когда я впервые услышала разговоры о покупке дачи, до момента, когда в их сейфе скопилось достаточное количество «деревянных», прошло два года. И цена моего пребывания в этой семье нешуточно возросла. К пятнадцати годам я отработала домашний уют и расположение Максима Александровича уже по-взрослому. Порой мне казалось, что еще чуть-чуть, и я убью его, прирежу эту жирную свинью и сброшу с девятого этажа. Или придушу его во сне одним из его мерзких лоховских галстуков. Но я терпела. Я слишком долго терпела, чтобы взять и вернуться в интернат или чтобы уйти вот так ни с чем и оказаться на улице.
Павлик ошарашенно смотрел на Соню.
— Я ушла с деньгами, оставив на кухне записку, в которой предупредила, что, если они начнут меня искать, я заявлю в милицию о домогательствах отчима. Они меня не искали. Ну a потом ты все знаешь… Я сняла квартиру в Кунцево, и мы зажили на славу!
Павлик сидел, ссутулившись, и смотрел невидящим взглядом перед собой. Соня вылила остатки вина в свой бокал. Ее движения были замедленны, руки слушались с трудом. Несколько бордовых капель упали на стол, образовав микро-лужицы на стеклянной поверхности. Соню это почему-то развеселило.
— Я ж сама ушла из школы. Получила аттестат после девятого класса и свалила. Потом устроилась на спецкурсы подготовки к универу.
— Сама?! Ты сама поступила в МГУ? Без Краско?! Не может быть! Ты врешь! Это нереально! — Павлик вскочил со стула. Все, что говорила Соня, было невероятно. Нет, нет, он не хотел этому верить.
Соня отвернулась. Ее начинало мутить.
— Открой, пожалуйста, окно. И сядь. Меня опять тошнит.
Павлик распахнул форточку.
— Сама, ни сама… Какая разница? Чего ты так заводишься? — Соня с ногами забралась на стул, обняв руками колени.