Warlock
Шрифт:
Это молодому волшебнику не понравилось. Совсем не понравилось. А посему он вновь озаботился оружием в руке и приведением в готовность кое-чего особо мощного из своего небедного магического арсенала. И лишь потом осторожно, по волоску приотворив дверь, запустил в щелочку исследующее заклинание.
Ах-х!
– с неслышным шипением его магический посланец тут же вылетел обратно. Словно мышь, завидевшая готового к прыжку кота.
Все каноны ремесла разведчика требовали, чтобы человек не пёр на рожон, а поискал обходной путь или на крайний случай другой способ. Но Локси уже всё решил для себя - ибо он ощутил за приоткрытой дверью слабый запах, еле воспринимаемый
Вернее, даже не запах и не ощущение. Легчайшее дуновение смерти. И что-то в этом было знакомое…
Призадумавшись, волшебник невесело усмехнулся. Точно - именно так воспринимаются после своего ухода на ту сторону жизни эльфы. Причём Локси мог бы поклясться, что вот этот морозный оттенок принадлежал ещё не так давно Ахеллону. А вот этот чуть поющий ветерок - Невенор.
И он решительно распахнул дверь.
Они пришли с полуденного восхода - суровые, покрытые изморозью солдаты. Их длинные, белые, словно навсегда седые волосы развевались на морозном ветру, бледные уста под увенчанными рогами шлемами были плотно сжаты. А глаза… серыми глазами на жителей горной деревни смотрела сама смерть. Ибо пришельцы молча и равнодушно убивали всех подряд. Словно сам Неулыбчивый Жнец деловито и мерно косил густую траву - так один за одним погибали воины и пастухи, женщины и дети. Ничто не могло остановить пришлецов. И не остановило.
Обычно, если один лорд нападает на владения другого, в этом есть хоть какой-то смысл. Угнать скот и людей, отобрать нехитрое имущество, покуражиться над девицами. Если уж очень лютует предводитель, то выгнанные в поле крестьяне с болью смотрят, как пылают их дома и постройки. Но никогда, вы слышите - никогда не носящих оружие не убивают просто так. Да, случается изредка, что в пылу битвы пришибают насмерть особо рьяно защищающего своё добро пейзана. Но лорд в таком случае строго спрашивает с нерадивого солдата - ибо крестьяне это имущество, и очень ценное имущество. А имущество господина неприкасаемо.
Здесь же творилось совсем иное. Копья и арбалетные болты оказались бессильны перед закованными в заиндевелую броню неведомыми солдатами. Нет, защищающиеся не оказались вовсе уж неумехами - их оружие много раз поражало непокрытую доспехами плоть. Однако ни единого стона не раздалось из уст пришельцев, и даже ни единой капли крови не вытекло из ран в белоснежных телах. А если кому-то выпадало прикоснуться к руке нападающих, то в предсмертном вопле несчастного сквозило понимание - отчего на тех выступил иней.
Ибо войско живых мертвецов было нечеловечески, просто адски холодным.
Наконец, когда в деревне не осталось в живых никого из людей, солдаты остановились. То ли оглядевшись, то ли принюхавшись - а от жаждущих живой плоти невозможно спрятаться - они стали стаскивать тела на деревенскую площадь. Не стеная от полученных ран, не возмущаясь от грязной и не совсем солдатской работы, они деловитыми муравьями прочёсывали всё и вся.
И лишь когда груда изувеченных, ещё парящих свежей кровью трупов возвысилась едва ли не вровень с немалым домом сельского старосты, морозные воины построились в две идеально ровные шеренги.
По грязной, немощёной сельской улице в деревню на белоснежном жеребце въехала предводительница. Молодая, в самом расцвете красоты, с чудно блистающими голубыми глазами. Стройная, но не хрупкая; с привлекающими взгляд выпуклостями и впадинами в нужных местах.. Струился за ней и над ней тёплый воздух, пьянил аромат живого женского тела - но в серых глазах мертвецов
Длинные чёрные волосы молчаливой повелительницы шевелились на ветерке, а её хрупкая, неземная, прямо-таки демоническая красота так красиво оттенялась суровой неулыбчивостью стальных шеренг, что небеса в ужасе загораживались тучами от этого зрелища.
По мере продвижения к центру деревни меж двух рядов застывших истуканами воинов нарастало странное, электризующее воздух впечатление. Солдаты, коих миновала молча едущая всадница, один за одним снимали исцарапанные, мохнатящиеся инеем шлемы - и оказывались женщинами. Со снежным блеском длинных, свободно вьющихся на ветру волос и одинаково пустым выражением безмятежных до невыразительности лиц. А их серые глаза с непонятной тоской провожали взглядами свою госпожу.
Доехав до центра площади, до места чудовищной гекатомбы, красотка на коне только сейчас соизволила опустить на землю свой задумчивый взгляд. Он скользнул по груде искалеченных тел, по застывшим в предсмертных муках искажённым ликам. По лежащей скраю девчушке, что так и не выпустила из ручонок грубо сделанную тряпичную куклу. По тёмно-красному ручейку, что несмело пробивался через мягкую деревенскую пыль. И обезумевший вой собаки где-то за крайними домами ласкал её слух - ибо на ярко-алые, очаровательно чуть припухлые, созданные казалось бы для любви губы скользнула лёгкая улыбка.
Не удовольствия от сего зрелища, нет-нет! Это более похоже было на на ту полуусмешку, с коей мы садимся отобедать, да с хорошим при этом аппетитом…
Пронзительный, режущий своей высотой визг - и вместо красивой женщины на груду тел из седла прыгает уже разъярённая фурия, подобие не человека, но воплощённого ужаса. Куда только и девались милые, ласкающие взор черты?
Демоническая помесь обезьяны и гиены, демона и собаки. Такое зрелище предстало бы тому случайному наблюдателю, если бы разум его к этому времени ещё не помутился от отвратительности этого видения. Ибо чудовище принялось терзать ещё тёплые трупы, разрывая тела зубами и длинными острыми когтями. И доселе еле слышный кисловато-сладкий запах крови ударил во все стороны отвратительной волной.
Не сказать, что делало оно это с охотой, но по мере поедания вокруг этого места расползалось незримое пятно. Сначала блекли краски, увядали цвета. Затем мерк дневной свет, сменяясь тусклым свинцовым отблеском никогда не виданного чужого мира. Всё шире и шире расползалось отвратительное поле разложения и тлена.
Раны на неподвижно стоящих снежноволосых воительницах заживали прямо на глазах. И даже непонятно как стоящая скраю - ладно, спортивно скроенная, почти разрубленная пополам отчаянным ударом топора дровосека девица распрямилась, явив миру чудесным образом исцелённое тело и неповреждённую, блистающую алмазным инем броню.
И когда демон на груде поверженных тел насытился, он завыл, задрав к застывшим в немом ужасе небесам оскаленную, окровавленную морду. Громко, тоскливо и безнадёжно раскатился этот вой, погасив окончательно свет разума над этой уставшей, истерзанной землёй…
Глава 43. Morgenstern.
Локси отшатнулся. Видение лоскутами, словно нехотя, улетало прочь, но всё тело молодого волшебника напоследок ещё передёрнулось от отвращения.
– Занятными игрушками пробавляется царица ваша… - заметил он двум шеренгам застывших истуканами морозных воительниц, что стояли по обеим сторонам длинной подземной комнаты.