Я буду рядом
Шрифт:
– Разожми ладонь, – тихо сказал Мен Сё.
Мне показалось: пальцы профессора Юна едва заметно пошевелились в моей ладони. Я сделала как просил Мен Сё и раскрыла ладонь. Профессор Юн сжал пальцы. Я держала его иссохшие пальцы на своей ладони. Они вдруг едва заметно зашевелились, лаская мою кожу. Все… когда-нибудь… Мои глаза округлились, я потрясенно смотрела на его пальцы, похожие на тонкие карандаши. Он написал на моей ладони: «Все когда-нибудь кончается».
В больницу пришли и другие старые друзья профессора. Все они остались, и я среди них. Вечером я съездила на такси домой, насыпала Эмили свежую порцию кошачьего корма, поменяла воду, а затем вернулась в больницу. Мен Сё ни на шаг не отходил от больничной палаты. Я держалась рядом с ним или присоединялась к знакомым и друзьям, собиравшимся в больничном кафетерии или в буфете. Я сжимала руки в карманах, надеясь, что кто-нибудь начнет болтать без умолку о чем-нибудь незначительном, чтобы хоть как-то отвлечься. И я не стала мыть руки. Мне казалось, что так я сотру слова профессора Юна на моей ладони.
Через три дня он покинул этот мир. Небо весь день было затянуто облаками, а затем сквозь сумерки на город обрушился буран. Снежные хлопья валили на шляпы и плечи людей, приходивших в больницу. Мы вместе с Водопадом, который приходил в больницу по утрам и вечерам, стояли перед палатой, когда нам сообщили, что профессор Юн умер. Я пошла прочь от его палаты по длинному больничному коридору, гулко стуча каблуками по полу. Я спустилась на лифте на первый этаж и обошла здание, у меня предательски подгибались колени. Здесь, в стороне от любопытных глаз, я прислонилась к стене и низко опустила голову, уперевшись невидящим взглядом в носки своих туфель. Говорили, профессор Юн первые три года болезни никого к себе не подпускал, но, почувствовав приближение смерти, позвал свою старшую сестру и попросил отвезти в больницу. Говорили, даже в больнице он хотел остаться один, и только когда ему совсем трудно стало говорить, он позволил сестре сообщить нам о своей болезни. Он написал на моей руке фразу «Все когда-нибудь кончается», и на руке каждого приходившего к нему человека профессор Юн написал что-то, хотя был уже почти без сознания. На руке человека, навестившего его передо мной, он написал: «Как я когда-то пришел в этот мир сущего, так сейчас должен оставить мир земного бытия». А на руке Водопада он сделал надпись: «Вот где звезды». Надпись «Расцветая, разве не увядают цветы?» он оставил на руке человека, который когда-то поехал к профессору Юну, но так и не смог подойти, просто поднялся на гору и смотрел на дом сверху. А на руке Мен Сё он написал: «Они всегда сияют там». Что он написал бы на ладонях Миру и Дэна, если бы они пришли проститься с ним? Последние слова профессор Юн написал на чьей-то ладони: «Похороните мой пепел под деревом».
Уйдя из университета в тот год, профессор Юн никогда туда так и не вернулся. Мы полагали: он сочиняет стихи, но он ничего не опубликовал, нам нельзя было прочесть его произведения. Он тихо жил в своем домике, следил за состоянием деревьев в горах недалеко от деревни, постоянно что-то сажал у себя во дворе, а потом собирал урожай и просто делился с нами плодами. Поскольку он просил похоронить его пепел под деревом, но не сказал, под каким именно, к нашему всеобщему удивлению, мы больше всего после его смерти говорили о деревьях. Вспомнили азиатский дуб в Уджине и белую сосну на Хочжадон. Водопад заметил, что белой сосны больше нет – ее сломал ураган уже больше года назад, на том месте уцелела только часть ствола. Поблизости живущие люди пытались спасти дерево, но ничего не вышло. Поэтому посадили там несколько белых сосен. Мы вспоминали о древесных питомниках по всему миру. Каждый говорил о каком-нибудь дереве: о сосне, дубе, дикой вишне, японской сосне, китайском зонтичном дереве. Во время похорон мы то и дело обменивались названиями различных деревьев. Один человек предложил отправиться в небольшую деревеньку в Намхегун, там есть огромная серебристая магнолия, растущая на поле недалеко от реки. Пятьсот лет назад рыбак из этой деревни поймал такую большую рыбину, каких в жизни не видывал. В брюхе рыбы он обнаружил неизвестные ему семена и посадил их в землю недалеко от реки. Весной семена проросли, а через некоторое время на этом месте выросла огромная серебристая магнолия. Чем больше мы говорили о деревьях, тем яснее становилось – одни и те же деревья мы знали под разными названиями. Все зависело от того, где каждый из нас родился, где прошло его детство. Когда тот человек заговорил о серебристой магнолии, Водопад спросил, не о японской ли магнолии идет речь. Он заявил, что это ее настоящее название, даже показал книгу об этом дереве в доказательство своей правоты. Серебристые магнолии – привычное растение для городка на юге, где вырос тот человек. Те из нас, кто сажал деревья, но никогда не видел серебристую магнолию, только еще больше подлили масла в огонь, продолжая называть это растение японской магнолией. Мы так горячо спорили о деревьях, словно забыли, что находимся на похоронах профессора Юна. Когда речь зашла об азиатском дубе в Уджине, кто-то вспомнил азиатский дуб в Андуне. Еще кто-то рассказал примету: если весной сова-сплюшка прилетает к азиатскому дубу в Андуне и громко ухает, это предвещает богатый урожай. А кто-то рассказал легенду о том, что азиатский дуб в Уджине вырос из сабли, вонзенной в землю генералом из династии Коре после поражения в битве. Мы вели себя на похоронах профессора Юна как на лекции в аудитории, где все обменивались своими знаниями о разных видах растений. Обсуждение продолжалось бесконечно, речь шла о бирючине, калине обыкновенной, японском тисе, корейской пихте. Посреди жарких споров я вдруг представила себе мирт на маминой могиле. Ветви этого раскидистого дерева нависали над могилой, и когда на нем расцветали ярко-красные цветы, их можно было увидеть издалека.
Профессора Юна похоронили под сосной в горах недалеко от дома, где он провел свои последние дни. Об этом решении было много споров, но, наконец, место для могилы выбрали под сосной старше двухсот лет. Это была одна из самых старых сосен, с веток которых мы с Мен Сё до изнеможения сбивали снег в ту зимнюю ночь, когда приехали
Похороны закончились, и мы до рассвета просидели в баре, пили и пытались складывать в единое целое фразы профессора Юна на наших ладонях. Спор о том, в какой последовательности надо читать фразы, продолжался так долго, что один человек уснул прямо в баре, уткнувшись лицом в стол. Когда нам удалось привести в порядок написанные на ладонях фразы и выстроить их, получилось следующее: «Мои Кристоферы, спасибо за то, что вы были в моей жизни. Не горюйте обо мне. Все когда-нибудь заканчивается – юность, боль, страсть, пустота, войны, насилие. Расцветая, разве не увядают цветы? Как я когда-то пришел в этот мир сущего, так сейчас должен оставить мир земного бытия. Взгляните на небо. Вот где звезды. Когда мы смотрим, мы забываем о конце, но и после нашей смерти они всегда сияют там. Возможно, каждый из нас станет одной из этих сверкающих звезд».
Когда я закончила историю о святом Кристофере, одна студентка подняла руку. У меня оставалось мало времени, и я не планировала отвечать на вопросы, поэтому собиралась спуститься с кафедры. Увидев поднятую руку студентки, снова надела очки и кивнула ей.
– Я хочу поблагодарить вас за этот рассказ. Итак, неужели в каждом из нас существует святой Кристофер? Или же каждый из нас – всего лишь ребенок на его спине?
Она задала мне тот же самый вопрос, который много лет назад профессор Юн задал нам. И еще: «Есть ли в вас сегодняшних святой Кристофер? Или же каждый из вас – ребенок, которого он несет на спине?»
Вижу: прошлое повторяет себя в настоящем, и понимаю: время движется вперед не только по прямой линии. Рядом с задавшей вопрос девушкой сидела Ю Сон – дочь моей двоюродной сестры, почти ее копия.
В воскресенье я обедала с ней и моей двоюродной сестрой. Ю Сон вытаскивала палочками из миски кунжутный лист и вдруг остановилась, а потом сказала: в университете объявили о моем выступлении в церкви в качестве приглашенного лектора. Это правда? Двоюродная сестра ответила: если объявили, значит, правда! Ю Сон убедилась в достоверности новостей и склонилась над едой. Я поняла: она просто не могла поверить, что ее тетю – которая ходила вместе с ней в баню, тетю, которая вечно пропускала прием у зубного врача из-за боязни боли, тетю, которая по-детски хватала с тарелки последнюю очищенную дольку мандарина, – пригласили в церковь прочесть лекцию.
Племянница без конца повторяла:
– Это так странно, так странно, обычно в церковь приглашают выступать знаменитостей. – Тут она осеклась и пробормотала: – Терпеть не могу ходить в церковь на лекции! Я всегда пропускаю их. Я ведь не обязана идти, правда?
Я поняла: она не придет. И мне было неловко видеть сияющие глаза Ю Сон рядом со студенткой, задавшей мне вопрос о святом Кристофере. Для Ю Сон я была всего лишь ее тетей, которая давала ей поносить свою одежду и расчесывала ее волосы. А для меня та Ю Сон, которая когда-то еще девочкой поскользнулась и растянулась на полу, пререкаясь из-за того, кто станет подстригать когти Эмили, теперь выглядела совсем взрослой среди других студентов. Я догадалась о ее дружбе с девушкой по их перешептываниям и улыбкам.
Я распрямила спину и собралась ответить ей.
В ту ночь, когда мы до изнеможения стряхивали снег с ветвей сосен в горах, опять пошел снег. На следующий день мы вышли из деревни и увидели – сосновый лес снова укутан плотной снежной пеленой. На обратном пути в город Мен Сё решил, что переедет жить ко мне.
Дома я аккуратно сложила свои вещи – освободила место для его вещей. Но в назначенный день он так и не появился, даже перестал, как прежде, звонить мне посреди ночи во время прогулок по улицам города, когда усталый набредал на одинокую телефонную будку. Я устала от ожидания. Однажды сама отправилась в редакцию журнала, где он подрабатывал, и встретилась с ним. Он вел себя как ни в чем не бывало, казалось, его нисколько не мучает совесть из-за того, что он не позвонил мне, что попросту забыл о своих обещаниях. Редакция журнала располагалась в высоком здании на другом берегу реки Хан, это было первое здание в пока еще незастроенном районе. Сейчас я с улыбкой вспоминаю, что в том здании было всего десять этажей, но тогда оно казалось очень высоким. Рядом находилось императорское кладбище, с густыми соснами.
Я позвонила ему из телефона-автомата у входа на кладбище. Мен Сё появился так быстро, что невозможно было понять, кто из нас оказался проворнее: то ли я вышла из будки первой, то ли это он раньше выскочил из здания и прокричал через улицу мое имя. Я даже смутиться не успела, как он заключил меня в объятия. Мы три раза обошли вокруг императорского кладбища. Я молчала, а он снова пообещал, что переедет ко мне, дня через три перевезет ко мне свои вещи. Но прошло три дня, а он так и не появился. Всякий раз, когда я приходила к нему, он поспешно выскакивал на улицу и горячо обнимал меня. Эти объятия с каждым разом становились все продолжительнее и продолжительнее. Четыре раза он обещал переехать ко мне и нарушал свое обещание. В тот последний вечер Мен Сё сам пришел ко мне, он не обнял меня, просто сразу отправился на крышу смотреть с нее вниз. Мы вместе не сводили глаз с телебашни Намсан, как и прежде переливающейся яркими огнями на том же самом месте.