Я - душа Станислаф!
Шрифт:
– А, может, и не среднего, а всего лишь промежуточного, – заметила Агне.
– …Или прозрение в чем-то станет искрой! – закончила свою мысль Марта.
– И тогда – бабах! – спокойно и даже равнодушно умозаключил Нордин.
– И я об этом же… Нас, рано или поздно, разорвет не то, что как бы требует определения себя, а нуждается в решении действием. Давайте подумаем над этим, – предложил я. – Знать бы, правда, где мы лопнем, как воздушные шарики – еще за облаками или у поверхности Земли!?
– А не все ли равно? – все так же спокойно поинтересовался Нордин.
– Если мы правы в наших догадках, тогда чем ближе случится «бабах» к поверхности, тем больше вероятность
– Мы упадем, как звезды?! – восхитилась Агне.
От Автора.
Объединяя свои личные пространства, душа Станислаф, душа Нордин, душа Марта, душа Агне и душа Мераб не только выстраивали лабиринт, но и продвигались им в сторону нулевого уровня Вечности. Никто из душ не знал об этом. Потому, что по нему их вело откровение, а оно не указывает нам путь – мы уже в пути, от себя к себе! Путь этот бесконечный, а земная жизнь – лишь шажок, и мы, люди, в этом шаге Вселенной есть ни что иное как результат ее поступка. А точнее – ее поступь от себя самой к планетам и звездам. …Зачем ей уходить в себя? А зачем нам нужно знать, что там, за облаками?!
У откровения нет противоположного значения, оно может лишь безмолвствовать, но душевная боль, как и радость, развязывает язык воспоминаниям, какие дороги и самой Вселенной. Ее бескрайность – условность, так как земные чувствования душ – это края живого, что понемногу заполняет эту разумную бескрайность. Душ много, их даже можно сосчитать, но смысл живого один для всех: осознать себя во Вселенной. А осознание себя на Земле происходит не в момент рождения живого – во времени и в пространстве. Но это – на Земле, где человек установил для себя продолжительность времени и обозначил земное пространство…
Вечность вне времени, но ее пространство тоже ограничено уровнями. И душа Станислаф, и объединившиеся с ним души теперь знают об этом, но они ничего не знают о времени и пространстве, которые Вселенная подготовила им там, где их прежние тела не выжили. А не выжили потому, что земные тела не болеют, не сгорают, не тонут и не разбиваются о скалы. Это души болеют, сгорают, тонут и разбиваются в невежестве и ограниченности. А у чего нет души – нет продолжения жизни. И теперь, при осознанном выборе, в чем продолжить земную жизнь, Вселенная изменит привычный для душ ход времени, а их земное пространство ограничит конкретным местом обитания живого и сделает его общим для всех. И это будет еще одним ее откровением: в этом времени и в этом пространстве мечты, желания, симпатии, предпочтения – все чувствования душ, включая и земные фантазии, обретут соответствующую им конкретику. Только сами души не смогут себя осознать сразу, а может быть – никогда в этом времени и пространстве.
…Земное время объясняет наши поступки, а оправдываем их мы сами. И этим наказываем самих себя, нередко лишая себя и других самой жизни. Но почему время не сразу объясняет и наказывает? Да и кого оно наказывает – душа ведь вечна!? Наказывает родных и близких! И время для них становится палачом смысла их прежней жизни, и оно оттого неумолимо однообразно и непомерно тяжело. Боль и страдания заводят, загоняют и заталкивают их в промежуток межу небом и землей, а для Вселенной эта пустота тоски без смысла, надежд и ожиданий, и без того бесконечна. Так не должно быть, полагает Вселенная, и отправляет в промежутки земных чувствований и вселенского разума души, какие откровенны с ней так же, как и она с ними, чтобы вместе отыскать в земном живом чувствования людей будущего. Чувствования, какие остановят земное время и станут проекцией пространства, в котором
Душа Станислаф предугадал, в большей мере интуитивно, что может произойти с душами на нулевом уровне Вечности. И чем ближе к Земле это случиться – он и в этом оказался проницательным, – тем меньше по площади будет разброс чувственной энергии. Но в ком из видов земного живого, себя не осознающих, эта чувственная мысль души из Вечности искоркой сознания возгорится? И возгорится ли? …Если возгорится, тогда что? А смерть – снова, что тогда?
Глава третья. Нулевой уровень.
Отыскать Лику в Вечности было тем же самым, что отыскать иголку в стоге сена. Единственный ориентир – цвет ее сияния, о котором нам ничего не было известно. Предлагался вариант сияния жертв обстоятельств, к каким мы относили себя, но решили с зеленым цветом повременить и рассмотреть иные цвета.
Нордин о Грузии, тем более, о Мегрелии даже не слышал, а Марта и Агне знали, что Грузия – это страна Грузия. И все! Но я вспомнил, что отец Станислафа провел, как-то, три дня в Тбилиси, и о своих впечатлениях нередко рассказывал сыну. Станислаф запомнил: кактусы в Грузии растут наподобие сорной травы при дороге, а «Солнце катилось по горам оранжевым закатом, будто катился преогромный апельсин и даже подпрыгивал на вершинах!» За таким действом отец наблюдал из пролетавшего над горами «Боинга». «…Не иначе: апельсин катился и подпрыгивал!» – из его эссе о Грузии.
Это впечатление отца Станислафа побудило всех нас задуматься вслух над тем, а где и кому Лика, из горного села, могла доверить свои девичьи чувства и мечты? И чуть ли не в один голос души ответили – вечернему закату, и оранжевый цвет сияния, таким образом, был утвержден в качестве ориентира поиска души Лика. Но и Мераб будет ее искать, и в этом мы также были едины. И нам не обязательно следить и наблюдать за уязвленным мегрелом, так как его чувствования мы прочувствуем. Если это произойдет – Мераб отыщет свою жену, – нас всех ожидают невероятный всплеск эмоций, колоссальное нервное напряжения в состоянии чудовищного волнения.
– Чудовище – оно чудовище во всем, – согласилась Марта, – но последить за Мерабом все же нужно.
Агне отказалась сразу, а Нордин, закрыв глаза, сразу исчез.
Меня здорово напрягало отсутствие времени в Вечности. Мы не знали, как долго будем наполнять сами себя переживаниями других душ – в воображаемой земной жизни оно остановилось, однако это не мешало неизвестному «среднеарифметическому» расти. Причем, это чувственное нечто росло в нас стремительно быстро. И первой душой, из пяти, кого оно вывело из равновесия, стала душа Агне.
Она могла выйти в Вечность и уйти в созерцание безмятежности, а заперлась в своей комнате, в белом-пребелом домике старого Вильнюса. Агне и понимала, и не понимала, что с ней происходит. Понимала – в ней много боли, не понимала – где и в чем ее личная боль, а где и в чем привнесенная другими душами. Ведь моя боль больнее, мое горе горше – так она еще недавно думала. В ее воспоминаниях не было даже Йонаса. И, вообще, ничего и никого в них не было. Пустота надолго укладывала в постель и не отпускала из дому. Только веки тяжелели. Закрыть глаза – где окажется, Агне не знала, или очень не хотела оказаться где-то…