Я не боюсь
Шрифт:
Он видел, как мы подъезжаем на наших велосипедах, но даже не повернул головы. Должно быть, мы показались ему миражом. На этой дороге уже давно никто не появлялся, разве что иногда проезжал грузовик с сеном.
Страшно воняло мочой. И было полно слепней. Миллионы. Меликетти они не беспокоили. Они сидели у него на голове, ползали по нему вокруг глаз, как по корове. Только когда они заползали ему в рот, он их выдувал.
Череп выступил вперёд:
– Здравствуйте. Мы очень хотим пить. Здесь есть где-нибудь вода?
Я держался насторожённо: от такого,
Старик поднял очки:
– Что вы делаете здесь, ребятишки? Не слишком ли далеко от дома забрались?
– Синьор Меликетти, а правда, что вы скормили свиньям свою таксу? – вдруг спросила Барбара.
У меня душа ушла в пятки. Череп обернулся и испепелил её взглядом, а Сальваторе пнул по ноге.
Меликетти засмеялся так, что закашлялся, и казалось, вот-вот задохнётся. Когда он пришёл в себя, спросил:
– Кто тебе рассказал эту глупость, девочка?
Барбара ткнула пальцем в Черепа:
– Он!
Череп налился краской, опустил голову и начал разглядывать свои башмаки.
Я знал, почему Барбара сказала так.
Когда днём раньше мы соревновались, кто дальше бросит камень, Барбара проиграла. В наказание Череп заставил её расстегнуть рубашку и показать всем грудь. Барбаре было одиннадцать лет. И грудь у неё была никакая, так – прыщики, ничего общего с той, что будет у неё через пару лет. Она отказалась.
– Если не сделаешь это, забудь о том, чтобы быть с нами, – пригрозил ей Череп.
По-моему, он хватил через край – такое наказание было несправедливым. Барбара мне не нравилась, она всякий раз пыталась сделать какую-нибудь пакость, но демонстрировать грудь… Нет, это уж слишком.
Но Череп упёрся:
– Или ты делаешь это, или вали отсюда.
И Барбара молча расстегнула рубашку.
Я не смог удержаться, чтобы не посмотреть на неё. Это была первая грудь, которую я видел в жизни, не считая маминой и, может быть, ещё моей кузины Эвелины, которая была старше меня на десять лет, когда однажды она пришла ночевать в нашу комнату. В общем, я уже имел представление о груди, которая бы мне нравилась, и уж грудь Барбары ничего общего с ней не имела. Её сисечки казались двумя пухлыми бугорками, не очень-то отличавшимися от жирных складок на её животе.
Эту историю Барбара запомнила и сейчас не упустила случая отомстить Черепу.
– Так, значит, это ты рассказываешь всем, что я скормил своего пса свиньям? – Меликетти почесал грудь. – Аугусто, так его звали. Как римского императора. Ему было тринадцать лет, когда он помер. Он подавился куриной косточкой. Я похоронил его как христианина,
Череп не ответил.
– Так вот, ты никогда не должен говорить неправду. И не должен поливать грязью других. Нужно всегда говорить только правду, особенно тем, кто младше тебя. Правду всегда. Перед лицом людей, Бога и самого себя, понял? – Он напоминал священника, наставляющего грешника.
– И он не гадил в доме? – настаивала Барбара.
Меликетти попытался отрицательно покачать головой, но ему мешал воротник.
– Нет. Это была воспитанная собака. Прекрасный охотник на мышей. Мир его душе. – И он показал на фонтанчик: – Если хотите пить, вода там. Лучшая в округе. И это не враньё.
Мы напились воды так, что готовы были лопнуть. Она была холодной и вкусной. Затем принялись обливать друг друга и совать головы под трубу.
Череп принялся за своё, сказав, что Меликетти – кусок дерьма. И он точно знает, что этот придурок скормил пса свиньям.
Потом посмотрел на Барбару и проворчал:
– Ты мне за это заплатишь.
Отошёл и уселся на противоположной обочине дороги.
Я, Сальваторе и Ремо принялись ловить головастиков. Моя сестра и Барбара уселись на бортик фонтана, опустив ноги в воду.
Спустя несколько минут вернулся Череп, трясясь от возбуждения.
– Смотрите! Смотрите! Смотрите, какой огромный!
Мы обернулись:
– Ты о чём?
– Вон он!
И показал на холм.
Холм походил на чудовищных размеров кулич, положенный каким-то гигантом посреди равнины. Он возвышался в паре километров от нас. Гигантский кулич, переливавшийся золотом. Пшеница одевала его, словно шуба. Не было видно ни одного дерева или растения, нарушавшего совершенство его профиля. Небо вокруг было грязным и текучим. Другие холмы, стоящие за ним, казались карликами по сравнению с этим громадным куполом.
Непонятно, почему до этого момента я не обращал на него внимания. Мы его, конечно, видели, но не заметили. Может, потому, что он сливался с пейзажем. Или потому, что мы ехали, внимательно следя за дорогой, а головы были забиты фермой Меликетти.
– Поднимемся на неё, – предложил Череп. – Заберёмся на эту гору.
– Может, есть что-нибудь интересное там, наверху, – поддержал я.
Нечто притягательное было в этом холме, казавшемся невероятным, может быть, там обитало какое-нибудь странное животное. Так высоко никто из нас ещё не забирался.
Сальваторе прикрыл глаза от солнца и посмотрел на вершину.
– Готов поспорить, что сверху видно море. Да, мы должны туда подняться.
Мы замерли, разглядывая холм. Это было приключением почище свиней Меликетти.
– А на самой макушке мы поставим наш флаг. Чтобы каждый, кто туда заберётся, знал, что раньше его там были мы, – сказал я.
– Какой флаг? У нас нет никакого флага, – заметил Сальваторе.
– А курица?
Череп схватил мешок, где сидела птица, и начал размахивать им в воздухе.