Я - нет

Ликальци Лоренцо

Маркези на мгновение замирает, что я отношу на счет моего внешнего вида, указывает нам столик и подает знак официантам, которые уже спешат к нам, после чего кланяется и уходит.

— Какой славный человек, — комментирует Лаура. — И какой стиль!

Мой брат нервно поводит плечами, как будто костюм ему тесен. Закуривает. Сразу же заказывает негрони. Одному себе. Затем, извинившись, второй — для меня.

Дамы пьют шампанское, любезно преподнесенное от лицо (как говорится) Гуальтьеро Маркези.

Нам приносят меню, аж целых три штуки: перечень блюд карту вин и

даже отдельную бумажку с минеральными водами.

Лаура берет ее и с серьезным видом спрашивает:

— Кто какую минеральную воду предпочитает?

Элиза и Флавио отрицательно качают головами: никакую.

— А ты, Франческо? — задает она мне вопрос.

— Я бы не отказался.

— Какую? Хочешь посмотреть? — И протягивает мне меню.

— Из-под крана, — отвечаю я.

Лаура пропускает мимо ушей мою не слишком оригинальную шутку и советует всем английскую воду.

— Я рекомендую хилдон. Очень полезная вода из Хэмпшира, — говорит она.

— Ну что, будем исходить слюной, выбирая из полного списка, или ограничимся коротким меню? — не реагируя на ее предложение, интересуется Флавио.

— Мне все равно, — говорю я. — Сойдет и короткое. Элиза тоже согласно кивает. Лаура принимается читать вслух названия блюд из полного списка, декламируя их словно стихотворные строки, но на третьей строфе сдается и также соглашается на короткое меню.

— Вино заказывай ты, поскольку ты у нас знаток, — обращается ко мне Флавио.

Лаура предлагает продолжить с шабли.

— Лучше что-нибудь другое, — возражаю я.

Я читаю карту вин, кое-что уточняю у сомелье и заказываю греко ди туфо для закусок и шардоне пио чезаре пиодели для рыбных блюд. Мой брат, уже слегка поддатый, подмигивает сомелье и несколько раз повторяет: пио-пио [20] .

Для мясных блюд я, после некоторых колебаний, выбираю радующее мой глаз бургундское шамбертин гран кру 84-го года, двести пятьдесят тысяч лир за бутылку [21] . На цену мне плевать — платит мой брат.

20

Итальянский аналог русского «цып-цып», которым созывают кур.

21

В сегодняшних ценах примерно 100 евро.

Сомелье замечает:

— Отличный выбор.

Нам приносят массу гастрономических изысков, хотя я предпочел бы хороший бифштекс. Лаура буквально сходит с ума от риса с шафраном с каким-то листочком цвета червонного золота сверху. Съесть золото для нее — должно быть, вершина сладострастия. Не произнося этого вслух, я думаю о том, что есть те, кто ест золото, и те, кому вообще нечего есть.

Мой брат продолжает пить, позволяя себе суровую критику в адрес ресторана. Он говорит, что сортиры тут не на высоте. Он говорит, что несколько лет назад ресторан был первым в списке во всех путеводителях, а сейчас его нет ни в одном.

Он говорит, что ходят слухи, якобы

через несколько месяцев ресторан вообще закроется. Он говорит, что до операции «чистые руки» [22] здесь было невозможно найти свободный столик даже по знакомству, что многие рестораны, как и этот, служили столовыми для политиков, за которых платили партии или предприниматели. Он говорит, что сейчас все сгинули и с мокрыми задницами сидят по домам. Он говорит, что никто больше не хочет светиться на публике и что все боятся взять хотя бы одну лиру.

22

Эффективная кампания итальянских властей по борьбе с коррупцией.

Не могу припомнить, чтобы я когда-либо видел Флавио столь возбужденным. Он беспрерывно пьет. И беспрерывно курит. Жестикулирует. Говорит громко. Царит за столом. У него особая пластика, которой я всегда слегка завидовал. Уверенная, никогда не неуклюжая, порой вызывающая. Он смотрит собеседнику прямо в глаза и никогда не отводит свои. Но сегодня он выглядит карикатурой но себя самого. Когда допита последняя капля бургундского он говорит:

— Хорошее винцо, закажи еще бутылку.

Я предупреждаю его, что оно стоит двести пятьдесят тысяч. Он и не поморщился:

— Заказывай!

Лаура настолько сконцентрирована на себе, на мне и на окружающих, что не замечает, насколько Флавио перебарщивает. Она незаметно указывает Элизе на знаменитого пластического хирурга, сидящего за соседним столиком в компании синьоры, частой посетительницы Лауриного магазина. Пластический хирург — красавчик, как, впрочем, все пластические хирурги. Синьора, несмотря на то что ей наверняка за сорок, действительно выглядит неплохо.

Лаура ядовито замечает, что это он всю ее переделал:

— Нос, губы, задницу, бедра, титьки — все!

— О господи, Лаура, — вмешивается Флавио, — почему, если у кого-то что-то подправили, ты обязательно должна заявить, что переделано все целиком?

— Как у Кармелы Савойардо, — вставляю я.

Получай, подруга.

— Bсе! — упрямо повторяет она, делая вид, что не слышала моей реплики.

— Да если б и все, — говорит мой брат, — смотри, какой прекрасный результат…

— А если еще ей пересадить почки, печень и легкие, — добавляю я, — она стала бы так же прекрасна и внутренне, совсем как ты, Элиза. — И поясняю: — Лаура сказала мне, что ты прекрасна внутренне.

Лаура испепеляет меня взглядом, Элиза смущенно улыбается и качает головой. Лаура, чтобы не дать мне возможности сморозить очередную глупость, спешит заявить, что, как бы лично она ни выглядела, никогда бы не позволила прикоснуться к ней скальпелем. Даже если бы ее заставляли силой.

— А тебя никто и не заставляет, — уточняю я.

— Но ты же сама мне не раз говорила, что рано или поздно хотела бы сделать подтяжку, — напоминает ей Элиза.

— Это я так, просто болтала языком, — отвечает Лаура с ноткой раздражения в голосе: она не ожидала такой прямой общей атаки.