Шрифт:
Глава 1
– Воля Государственной Думы для каждого из ее членов – закон! Памятуя это – Головин поправил очки, посмотрел в зал – Я без колебаний принимаю на себя обязанности Председателя Думы. Велика честь оказанная мне вами, господа. Велика моя признательность вам. Сделаю все, чтобы оправдать оказанное мне вами доверие.
Я тоже взглянул в зал. С балкона Таврического дворца были хорошо видны напряженные, торжественные лица депутатов. 518 человек как один слушали Головина. Судя по газетам во вторую Думу попали 169
– Несмотря на различие мнений нас разделяющих – продолжал вещать Головин – Нас объединяет единая цель – осуществление на почве конституционной работы блага страны.
Теперь я посмотрел в окно. Там звенела капель, пели птички. В Питер пришла ранняя весна, сугробы начали оседать, заскрипел лед на Неве. Хотелось на улицу, дышать морским воздухом, лепить из мокрого снега фигуры баб и снеговиков. А не слушать вот это все:
– …стремясь к беспристрастному ведению прений и к охране свободы слова, я почту своим долгом неустанно заботиться о поддержании достоинства Думы. Мы все хорошо знаем, с каким нетерпением ожидает наша страна от Государственной Думы облегчения своих тяжелых страданий.
И ведь Головин вовсе неплох. Умный, знает законы, международную практику… А сгинет плохо. Дотянет при советах до 37-го – в самый разгар репрессий его арестуют в очередной раз, но на сей раз уже не отпустят, а расстреляют и похоронят в братской могиле на Бутовском полигоне. Ужасная участь для человека и ужасная участь для страны. Но раз уж неведомыми путями я тут, в прошлом, то можно сыграть и получше?
– Прямой путь к осуществлению этой трудной задачи – намечен первой Государственной Думою. Он остается таким и в настоящее время. Проведения в жизнь конституционных начал, возвещенных Манифестом 17-го октября, и осуществление социального законодательства – таковы две великие задачи, поставленные на очередь первой Государственной Думою.
– Могучее народное представительство!
Головин перешел к лозузнам.
– Раз вызванное к жизни – оно не умрет!
Капитан ткнул меня локтем, прошептал:
– А это там новая фаворитка царицы? Там на, противоположном балконе.
Я присмотрелся. Да, в черной вуалетке сидела очаровательная Анечка Танеева. Я помахал ей рукой, на меня зашикали.
Фрейлина заметила мои телодвижения, кивнула.
– Хороша! В самом соку.
Стольников облизнулся.
– Не про твою честь, Никодим – хмыкнул я – Ей прочат гвардейских офицеров в мужья. А ты, кстати, женат!
– В единении с Монархом народное представительство неудержимо проявит… – Головин подходил к финалу своей речи. В ход пошли отмашки рукой, грозно насупленные брови.
Наконец,
– Ну, что, по домам? – капитан с сожалением бросил взгляд на Вырубову.
Мы встали, задвигались стулья в ложе. К нам начала протискиваться знакомая фигура. Ба! Да это Булгаков. Собственной персоной.
– Григорий Ефимович, мое почтение! Господин Стольников, как вам речь Головина?
Я пожал руку философу, нацепил свои «инфернальные» очки.
– Может в ресторан? – капитан кивнул в сторону выхода – Отметить так сказать выборы, да и вообще…
– Никаких кабаков, Никодим – отмел я предложение Стольникова – У нас работа только начинается. Пойдемте вниз.
Мы спустились к портику дворца, встали в «засаду».
– Кого ждем? – поинтересовался Булгаков.
– Столыпина – коротко ответил я, быстро пролистывая бумаги в папке. Все было на месте, осталось только дождаться выхода премьера. Его авто уже стояло у подъезда.
К нам присоединился главред Слова с фотографом. Адир вытирал лицо платком – вспышка засыпала его щеки магнием.
– Пустая говорильня – пожаловался Перцов – Мы конечно комплиментарно дадим в передовице, но…
– Не надо! – оборвал его я – Топите вторую Думу. В каждой статье.
– Это почему же? – главред аж открыл рот. Капитан с Булгаковым навострили уши. Даже Адир перестал вытираться.
– Долго не проживет – коротко ответил я – Будет третья.
– Это вам… – замялся Перцов – Свыше было дадено?
Ответить я не успел, показалась свита премьера с ним во главе.
– За мной! – я устремился к Столыпину, раскрывая папку – Петр Аркадьевич! Отец ты наш!
– Распутин… – премьер сморщился, но затормозил. Вокруг начал толпиться народ, появились жандармы.
– Неужели нельзя приватно?
Но я уже раскрывал папку.
– Нижайше прошу рассмотреть прошение об амнистии! – громко начал я, вытаскивая документы.
– Кого амнистировать собираешься? – усмехнулся Столыпин, оглядываясь. Театр абсурда нарастал.
– В такой торжественной день, вся Россия ждет от властей вести о послаблениях, о согласии и единении в обществе.
– Говори конкретнее. Я спешу!
– Наша партия, Небесная Россия всеподданнейше просит дать амнистию по Выборгскому воззванию.
Народ вокруг пооткрывал рты. Бомба так бомба. Все прошлое лето власть судила депутатов 1-й Думы, которые после роспуска, призвали к гражданскому неповиновению. Осудила. Дала по три месяца тюрьмы и лишила гражданских прав. В том числе права быть избранным в новую Думу.
– Да в себе ли ты, Григорий?? – осерчал Столыпин.
– Как есть, в себе, батюшка. И вот, погляди – я подсунул премьеру бумагу с подписью Николая на нашем воззвании. В правом углу было невнятно начертано: «Рассмотреть».