Я – шулер
Шрифт:
Проснулся от прикосновения своей физиономии X цементному закрытому линолеумом полу кухни. Раскладушку перевернули, отшвырнули в сторону. Потом меня долго терли ряхой об этот самый пол. И слышал, как жутким визгом кричала, голосила Надя. Потом Шакал и еще какой-то тип (не особо разглядел его спросонья, но морда была совсем уже уголовная) держали меня за руки, а Лепа оттягивал нижний край футболки и полосовал ее опасной бритвой. И приговаривал:
– Так кто кому, говоришь, должен?
– Конечно, ты мне, – наученный, что уступающим совсем хана, отвечая
Лепа продолжал нарезать футболку. И повторять вопрос. Вот уже и по животу полоснул. Так слегкаслегка.
Я попытался вывернуть руки. И вывернул правую. Толку?.. Порезал он ее, да и уголовничек тут же вернул руку в тиски.
Надежда продолжала кричать.
– Угомони ее! – зло бросил кому-то, должно быть. Хмурому Лепа. – Кто кому должен? – Он еще несколько раз полоснул по животу.
Я деликатно молчал. Было еще не больно, но очень жутко.
– Ведь кастрирую же, – пообещал Лепа.
Я сдался:
– Я должен.
– Кому?
– Всем.
– Правильно. Всем по «штуке» шестьсот. А почему, знаешь?
– Потому, что полный идиот. – Я был омерзителен сам себе.
– Отпустите его.
Меня отпустили. Неохотно.
– Брюхо протри, – посоветовал Лепа.
Я обмылся, обвязал живот полотенцем, надел брюки, свитер. Куртка осталась в прихожей на вешалке. Вернулся в комнату. Держаться старался достойно. Надежда взирала на меня с ужасом, с жалостью. И вроде с мольбой. Как она мне нравилась!
– А теперь все обсудим, – сказал Лела.
Что мне было с ними обсуждать?.. Три шага до окна. Не останавливаясь, боком ломанулся в стекло. Приземлился криво, подвернув ногу. Слышал, как снова завизжала понравившаяся женщина. Побежал, прихрамывая, к перекрестку, где должно быть полюднее. Какое, к черту, полюднее в два часа ночи.
Дальше – все на рефлексах, на автопилоте. Остановил такси. Сев в него, оглянулся. Погони не было. Автопилот выдал таксисту адрес: Радостная, общежитие.
Адрес Ваньки Холода.
Попросил таксиста подождать. Тот был весьма удивлен моему легкому для январской ночи одеянию, а главное, окровавленной, потертой в прямом смысле роже. Но деньги, которые были при мне, произвели впечатление.
Холод, зараза, оказался при даме. Бабник известный.
Очень не обрадовался моему приходу. Но когда открыл дверь, увидел физиономию... Я еще для пущей убедительности полотенце на животе размотал.
Дал мне мятый, ветхий, плащ, сам в куртку облачился. Молча. Только девушке своей, которую я так и не увидел, сказал:
– Я скоро, – и собрался закрыть дверь.
– «Волыну» возьми, – напомнил я.
Он, как ни в чем не бывало, вернулся за пистолетом в квартиру. Буркнул, правда:
– Возвращаться не на фарт...
По пути обо всем поведал Ваньке.
Настроен он был весьма решительно. В подъезде передернул затвор. Совсем как в детективах. Дело становилось совсем неприятным. Я знал, что Холод способен на многое. Уже не рад был, что поставил на него.
– Держи планку, – напоминал ему. Остановить его совсем было уже невозможно.
Дверь
Ванька рычал на женщину, излучал дух и ненависть, а я как-то сразу опустел. Ни злобы не было, ни жажды мести. Радовался только, что в квартире никого не оказалось, что все обошлось. И приятно было от того, что Надя осталась одна...
...Видел Надежду еще только раз. Года через три. Дай, думаю, зайду, проведаю. Она тихо обрадовалась мне.
Оказывается, муж у нее тогда сидел. Дружки, которым он что-то остался должен, использовали хату для своих дел. После того случая потерялись. Навели справки, выяснили, что я – игровой, и решили, что хата засвечена. С мужем она развелась.
В этот раз она не показалась мне ни сексуальной, ни желанной. Нормальная, теплая, прожившая жизнь женщина...
Картина следующая. (Хронологически была раньше.) Она памятна... Ощущением отчаяния. То первое, связанное с еврейской больницей, – понятно. Куда было деваться? Но посетило ощущение безысходности и несколько иного вида...
Вступительный отрезок профессиональной карьеры. Чужой город. Я несколько загнан.
В Одессе игры нет: знают как облупленного. Летом можно хоть фраера залетного на пляже «хлопнуть». А тут – зима на носу, противный мокрый снежок выпал. За курткой зимней зайти не имею права. (Была нелепая история с фиктивным браком, некрасиво поступила барышня, без вещей оставила, без возможности хотя бы зайти обогреться.) Парочка других квартир имелась, где можно было бы отсидеться. Например, хата Рыжего. Но посещать ее можно было, жить – не получалось. К тому же-на учете. Обе.
И что самое тошное: денег – ноль. Резонный вопрос: что за профессионал-игрок без денег? Хорош шулерок! Шулерок, надо признать, оказался чистым фраером. Потому как вел себя по-фраерски. Выигрывал направо-налево, форсил. Прощал долги, благотворительностью занимался, совершенно не заботясь о репутации. Руки обогнали в развитии мозги.
Настоящий игрок следит за тем, чтобы окружающие знали – у этого выиграть можно. Десятилетиями люди с игры жили и – ничего, числились в середнячках. Конечно, чтобы такой срок продержаться, большую мудрость надо иметь. Да и законы есть неписаные у этой мудрости. Например, один из них – прибедняйся. Выиграл – не шуми. Разок в неделю проиграй рубль и всю неделю жалуйся дружкам, хотя бы и тем, которым проиграл, как тебе давеча не везло.
Я же в другую крайность кинулся. Сбережений не делал, привык, деньги кончаются – надо идти выигрывать. Лохов ограниченное количество. Выигрывал у своих. Свои терпели до поры, до времени. Трюки и те отрабатывал при дружках... Пижон!
Очень растерялся, когда жила иссякла. А иссякла к зиме. Зимой-то – основная игра на квартирах, а меня вежливо так не пригласили. В общем, этот урок шулерского мастерства дался мне болезненно.
Надумал освоить новый заповедник, подался в соседний столичный городок. Одна из женщин очень в гости звала.