Я - сингуляр

Никитин Юрий Александрович

Но я не дурак и не политик, потому говорю то, что вижу, а вижу мир без прикрас. И, главное, вижу, куда он стремительно несется. Этого не видит Люша, ладно, но как этого не видят политики? Или видят, но... а что можно изменить, если выбирают на короткий срок?

Или... страшатся социальных последствий?

С обеда, раздав всем задания, я воспользовался правом шефа уходить когда заблагорассудится. Но если раньше таким правом пользовались, чтобы тут же по бабам, я тоже пару лет убил на такую ерунду, то сейчас вырулил на магистраль

и понесся к своим трансгуманистам.

Когда я переступил порог, сразу ощутил знакомый, но странный именно здесь запах. На меня смотрели и улыбались, я повел взглядом по комнате... За самым мощным компом, который, кстати, привез я, сидит женщина с короткой прической, в пестрой блузке.

Она повернулась вместе с креслом, в огромных темных очках, закрывающих половину лица, вроде бы миловидная, почти не накрашенная, сиськи неплохой формы, хоть и мелковаты, лицо серьезное.

– Это Мила, – представил ее Чернов. – Мила, это Слава.

Мила протянула мне руку, рукопожатие ее было бесхитростным, но сильным.

– Много о вас слышала, – сказала она хрипловатым голосом. – Правда. Ребятам вы нравитесь.

– Если бы еще вам, – протянул я, спохватился, что автоматически вошел в один из вариантов, когда через полторы минуты придется лезть ей в трусы, так принято, – рад, что в нашем коллективе наконец-то женщина.

Она сдержанно улыбнулась одними уголками рта. Я понял, что, мол, да, вовремя я соскользнул с наезженной дорожки. Иначе бы поссорились.

Я прошел к столу, выложил печенье, булки и большую пачку хорошего кофе. Гаркуша, сразу оживившись, включил кофейник и сказал с наигранным удивлением, что да, работает, Знак распаковал покупки, только Мила снова повернулась к компу. На экране медленно поворачивается трехмерная модель ДНК, курсор выдергивает отдельные молекулы, в правой стороне нервно прыгают линии, словно отмечают музыкальные треки.

Когда Гаркуша начал разливать по чашкам, Чернов внезапно оторвался от экрана компа и заявил в пространство, что пьющих в сингулярность не возьмут. Сказал он так, словно спорил с невидимым собеседником, убеждал его, переламывал его доводы.

Пьющих не возьмут, автоматически повторил я про себя. Ну да, это же понятно. Даже не будут рассматривать их желания. Вернее, не возьмем, потому что я буду тоже там, среди определяющих, кого брать, кого нет. Не потому, что я такой вот замечательный, а потому, что хоть на сингулярность и работает вся цивилизация, но сознательно приближаем ее мы, сингуляры. Она наша, да. И возьмем туда только «своих», как в комнату для некурящих не пускают человека с сигаретой во рту.

– Надеюсь, – сказал Гаркуша опасливо, – эта пьющесть не относится к кофе? Или к чаю?

– Чай вреден, – заявил Знак безапелляционно.

– Опять? – воскликнул Гаркуша с ужасом. – Только вчера еще был полезен!

– А сегодня уже вреден, – сказал Знак твердо. – Новейшие данные!

Гаркуша с печалью посмотрел на чашку, светло-коричневая

горячая жидкость источает нежнейшие ароматы.

– Ладно, – сказал он скорбно, – буду пить эти яды... и ждать, когда новейшие будут опровергнуты самыми-самыми сверхновыми. В какое страшное время живем, братцы? Все на нас, как на кроликах, обкатывается!.. А следующие поколения будут точно знать, что вредно, что полезно.

– Не будут, – заверил Чернов. – У них своих проблем хватит. Уже не с кофе... Так вот, не будем прикидываться лихими парнями, которые пьют и по бабам? Скажем честно: алкоголизм куда опаснее и отвратительнее курения. Но даже курение теснят во всех развитых странах с такой настойчивостью, что скоро исчезнет. Ну а кто продолжит курить, эти стопроцентно останутся по эту сторону Перехода.

Я пил кофе и хрустел печеньем молча. Уже и свое мнение есть, но эти ребята обкатали эти темы лучше. И потому формулируют лучше.

Знак повторил с недоверием:

– Пьющих в сингулярность не возьмут?.. Это как? Или ты имел в виду алкоголиков?

Чернов как будто заколебался, он же не экстремист, тем более – председатель должен быть центристом и вообще смягчать острые углы, но Гаркуша сказал с непривычной для него жесткостью:

– Он сказал верно, пьющих! Даже пьющих. Но ты пей-пей. За кофе, может быть, сажать не будут.

– Но у нас, – пробормотал Знак, – вообще-то кто не пьет всякое-разное покрепче кофе?.. Особенно на праздниках! Не пьют единицы.

– И что? – спросил Гаркуша.

Знак молчал так долго и загадочно, что мы все ощутили, как если бы распахнулись окна и пахнуло открытым космосом. Я внезапно почувствовал, что к нам мир приближается хоть и справедливый, но страшноватый... Именно построенный на разумных началах, каким мы и хотим его видеть, если верить нашим словам, но в реале, даже очень разумные, частенько срываемся в сладостную неразумность с пьянками, потными бабами, танцами на столе и траханьем чужих жен, что особенно лакомо... и, главное, уверены, что без этого враз превратимся в нечеловеки, а это ах-ах как плохо. Не знаем, что это, но срабатывает защитный механизм: плохо – и усе!

– Единицы и войдут, – проговорил Чернов наконец медленно и размеренно. – А мы как хотели?

Знак пробормотал:

– Но это... жестоко. Даже если и справедливо. Просто справедливость какая-то... математическая.

– Впервые мир построим, – ответил Чернов, – как нужно! А не как будто мы – стадо бабуинов, что обрели сознание. Нет, это не сознание, это просто инстинкт второго уровня.

Гаркуша поскреб репу и сказал нерешительно:

– Наверное, сперва все-таки надо в сингулярность взять и все инстинкты. Даже самые древние! А то хрен знает, что такое чистый разум. Может быть, он жить не восхочет – и все! А инстинкты такую дурь не позволят. Жажда жизни – это инстинкт, я отказываться от него не хочу и не стану. – Гаркуша поморщился.