Я стану Алиеной
Шрифт:
Он и в самом деле не брезглив, достойный наследник мудрого ярла Бреки Безногого. Хотя бояться Сторверка после всех этих месяцев было бы глупо. Любопытно, что по этому поводу думает Селия.
Он оглянулся и увидел отчужденное, замкнутое лицо. Вспомнил — после того, как Вальтарий завершил песню, она вышла из разговора. И вряд ли ее сейчас занимало, предаст ли их Сторверк в конце концов.
…И настал день, когда они вошли в Реутский залив. Берега здесь были опасны, возле них нашли могилу под волнами многие моряки, однако этот путь все равно оставался оживленным, так как скалистое побережье затрудняло также и сухопутное передвижение. В тот день привычное уже ясное небо
— Завтра мы будем дома… и я не знаю, хорошо это или плохо. По крайней мере… — Он не договорил, заметив, что впервые за все время, что Селия носила меч Козодоя, он не был закреплен у нее за спиной. Она держала меч в руках и не смотрела на него. Вообще ни на что не смотрела. — Что-то случилось?
— Нет. — Угол ее рта слабо дернулся, то ли горько, то ли насмешливо. — В том-то и дело, что не случилось.
— Погоди… — До него начало доходить. — Тебя расстроила эта история с мечом?
— Можно сказать и так… — медленно выговорила она. — Я не знаю, можно ли найти Пустую Чашу, не уверена, что в той песне про мечи есть хоть доля правды… хотя она очень старая, старше империи… Но если бы я знала, для чего предназначался этот обесчещенный меч…
— Ты бы не взяла его?
Она не сразу ответила.
— Я хотела выбросить его за борт… эту отмычку. Но удержалась. Слишком уж красивый получился бы жест — меч, исчезающий в волнах. Это был бы не мой поступок. — Она посмотрела в глаза Оливеру, и он понял, чей это был бы поступок. — Пусть этот меч лишился реликвии, пусть он побывал в грязных руках — ты добыл его честно, и он, как было справедливо замечено, стоит порядочных денег. Когда будем в Реуте, продай его.
Оливер поразмыслил.
— Если бы мы собирались странствовать дальше, я бы стал возражать. Но надеюсь, что в Старом Реуте тебе больше не нужен будет меч.
— Я тоже.
Она произнесла это без всякой радости. Но Оливер ее понимал. Целый год она ни на день не расставалась с оружием. Тут поневоле привыкнешь, будь у тебя хоть ангельский нрав.
Реут был построен в те легендарные времена, когда здесь проходила граница, и потому лишь именовался теперь Старым, а не по наличию где-то в пространствах Реута Нового. Главной заботой тогда была прочность городских стен, буде же кочевникам удавалось прорваться, узость и путаница многочисленных улиц отлично служила целям обороны, и всадники, теснившиеся между нависавшими домами, каменными, — деревянных строений в городе было мало, — из нападавших вскорости обращались в жертвы. Но граница давно ушла далеко на юг, а город, построенный на склонах гор и в долине у залива, остался. Город, никогда не блиставший красотой, с мощными, подставленными ветру укреплениями из дикого серого камня, с далеко выступавшим от пристани молом — навстречу Клыкам, губительным для кораблей, но не раз спасавшим порт от нападений с моря.
В то утро от вчерашней сумрачной погоды не осталось и следа, и солнце ощутимо припекало — климат в Реуте также не отличался постоянством, и жара, изнуряющая до обмороков, сменялась леденящими ветрами. Датан, прекрасно знавший залив, не стал дожидаться местного лоцмана, и вскоре «Холле» уже приближалась к пристани, распугивая рыбацкие фелюги под полосатыми парусами. Рыбаки, понятное дело, Сторверка не интересовали. Он выглядывал купеческие суда, прикидывал возможных конкурентов, составлял в уме будущие сделки. Потом
— Ну, давайте попрощаемся. Привык я к вам, славные вы ребята, и шкурой из-за меня рисковали…
«А уж ты из-за нас как…» — подумал Оливер, но вслух произнес:
— Куда ты торопишься? Ты не сей же час отваливаешь, и даже не завтра. Мы еще придем тебя проводить.
— Не люблю затягивать прощания, — проворчал Сторверк. — «Проводить…» Хотя, конечно, прощаюсь я с вами не навсегда. Не столь уж редко захожу я в Старый Реут…
Перед уходом они по-родственному обнялись со Сторверком, как полагается друзьям, распростились с Родри и Датаном. Впрочем, не только с ними — многие матросы подходили переброситься на прощанье словом. К Вальтарию это, разумеется, не относилось. Как ни ангельски он вел себя в последние дни, Сторверк в виду Реута не позабыл запихнуть его в трюм.
Это не было печальным расставанием. За последние месяцы стало ясно, что ничто и никто в жизни не пропадает навсегда, и, уж конечно, не пропадет из нее Сторверк, хотя свою роль в истории Селии и Оливера он уже отыграл. А если нет — время покажет.
На набережной они обернулись, чтобы помахать ему напоследок, но Сторверк, уже погрузившись в суету разгрузки, кажется, этого вовсе не заметил.
Они не торопясь шли по улице, круто уводящей в гору. Хотя лето только начиналось, вовсю припекало, правда, пока не чувствовалось того, что в жару было хуже всего в этом почти начисто лишенном растительности городе — всепроникающей пыли. Оливер снял плащ, свернул его и бросил на плечо. Селия же оставалась в плаще — не самодельном, из кархиддиновского гобелена, а длинном и широком, купленном в Фораннане. Это было разумно. Ей теперь здесь жить, и лучше, чтоб на ее нынешнее обличье глазели поменьше.
— Улицы у нас называются без затей, — рассказывал Оливер. — Есть четыре улицы с названием Рыбацкая, две Песчаных, есть Козья, потому что по ней коз на рынок гонят. Это не Фораннан с его Светлой Бронзой и Святыми Камнями. А наша улица называется просто Верхняя — она тянется едва ли не выше всех в городе. Видишь, там, на самой вершине холма, церковка во имя апостола Симона? Но нам туда подниматься не надо. Вот он — мой дом… наш дом.
Он почти не отличался от других — узкий, серый, второй этаж нависает над первым, окна и дверь наглухо заколочены, черепица на крыше кое-где осыпалась, ограда перед внутренним двором покосилась…
— Не дворец, а? — с некоторым смущением произнес Оливер.
— Но и не сарай. И что бы мы с тобой стали делать во дворце?
Оливер приладился отдирать доски от двери. Селия протянула ему свой кошкодер, который, сколько дурного ни говорилось в его адрес, вполне годился, чтобы отжимать гвозди, и дело начало спориться.
На шум из соседних домов выглянуло несколько человек, но, убедившись, что имеет место не грабеж средь бела дня, а всего лишь возвращение блудного хозяина, они, поздоровавшись, исчезли.
Вдвоем им удалось сорвать доски с двери, но та оставалась неподвижна.
— Оно и понятно, — объяснил Оливер. — Я ее изнутри на задвижку запер. А войдем мы со двора, там есть черный ход. На двери замок, но ключ я, вопреки песне, не выбросил в колодец — хотя колодец там есть, — а спрятал.
Так и случилось. Селия следовала за ним, оглядывая круглый небольшой дворик, колодец, прикрытый крышкой на люто проржавевшей цепи. Оливер показал ей тайник в стене, где оставлял ключ. Войдя в дом, она некоторое время стояла, щурясь в полумраке, пока Оливер сражался со ставнями, но, когда ему удалось распахнуть окна, охнула: