Я стану Алиеной
Шрифт:
Оливера передернуло.
— Начать с того, что мой отец никогда не был солдатом…
— Да знаю я… Прости, это была дурная шутка. Похоже, в последние месяцы мы оба шутим неудачно. Кстати, ты так и не сказал мне, от чего он умер.
— Разве? Родители умерли во время эпидемии желтой лихорадки. А меня тогда тетка Олив вывезла из города. Двадцать лет уже прошло… А от чего умерла твоя мать?
— От воспаления легких. Теперь мне кажется, что Найтли мог бы ее вылечить, но не обеспокоился… хотя, возможно, я приписываю ему то, в чем он не повинен… А тогда мне не приходило это в голову. Я была слишком убита, Найтли же был единственным, кто обо мне заботился… Как я могла помыслить о нем плохо?
— Все-таки мы с тобой сумасшедшие. Оба.
— Опять ты прав. И опять я виновата. Язык мой — враг мой. Лучше и самом деле попробовать уснуть.
Но Оливера осенило очередное соображение.
— Ты не спишь? Нет? Слушай, что получается. Весь город знает, что мы уже женаты, и вдруг мы венчаемся. Вот языки начнут чесать!
— О Господи, нашел из-за чего беспокоиться…
И все же это была задача, над которой следовало подумать. А Сторверк с Вальтарием, странные застольные разговоры и зловещая песня, имя которой Селия знала, но не хотела назвать, — все было забыто. Пока забыто.
Несмотря на ворчание Селии, Оливер настоял на своем. «Как всегда», — не замедлила отметить она. Жизнь в небольшом городе, где почти все друг друга знают, имеет свои достоинство, но и свои недостатки. Если бы они вздумали здесь венчаться («А чем тебе наш Симон Зилот плох?»), это вызвало бы лишние пересуды, а увериться в том, что они навсегда избегли всяческих напастей и могут сколько угодно привлекать к себе внимание окружающих, было бы слишком опасно. В Эйсане также имелась церковка во имя святого Калгака. Оливер пару раз беседовал с тамошним священником, который жаловался, что об эту пору только и занят тем, что благословляет скот, а затем птицу, коими торгуют на ярмарке. Вряд ли эти жалобы были столь уж искренни, поскольку и крестьяне, прибывавшие на ярмарку из ближних деревень, и заезжие торговцы, заботясь о товаре, не забывали своего пастыря, и на столе его что ни день появлялось то жаркое из молодого барашка, то молочный поросенок, то курица — и яичница соответственно, не говоря уж о вине. Да что там! Юг есть Юг, даже в таком захолустье, это вам не Эрдский край с вареной репой и горьким пивом.
Так или иначе, знакомство Оливер с ним свел и выяснил, что за умеренную плату тот согласен обвенчать и без предварительного оглашения. При первом подходящем случае Оливер сообщил тетке Тимандре, что хочет свозить жену на ярмарку в Эйсан, и позаимствовал у родственников двуколку. Селия пыталась протестовать, но ее ропот не был принят во внимание. Смирившись с тем, что ей придется трястись в повозке, она выволокла из кладовой свой достославный арбалет.
— Мало ли… Нет на свете вполне безопасных дорог, а ежели ты мечом из повозки от разбойников будешь отмахиваться…
— Давненько ты меня дураком не называла.
— Это ты сказал, не я…
Дорога в Эйсан по здешним понятиям была неплоха, а то и вовсе хороша. Присыпанная щебнем с роуэнских каменоломен и галечником с побережья, она не расползалась даже во время зимних дождей. Сейчас, впрочем, «дождь» казался понятием столь же далеким, как «зима». Рыжая жесткая трава трещала от зноя. О тени, приходилось только мечтать — не брать же в расчет попадавшиеся вдоль дороги кусты тамариска и золотистого дрока. Знаменитые буковые леса Юга начинались западнее, за Эйсаном, а этот отрезок пути шел по открытой местности, так что смутные опасения Селии имели под собой основания, особенно если вспомнить о скалах, тянувшихся по левую руку. Там было так удобно устроить засаду. Нередко в просветах между ними вспыхивала ослепительная лазурь. Море.
— Дожили, — пробормотала Селия. — Сколько уже здесь — и ни разу не искупались. А вот в Солане я до последнего времени исхитрялась в бухте пополоскаться, хотя там не в пример холоднее.
— Ну, хочешь, на обратном пути искупаемся?
— А почему не сейчас? Или, скажешь, время тяну?
— Вовсе нет. Просто хорош у нас в церкви будет вид — под доброй коркой соли.
— Уж лучше соли,
— Пыли тоже снова наберется, так что слоя будет два. И вообще, формальности, я заметил, ты соблюдаешь — с вечера вымылась…
— А это никогда не лишнее. И если уж соблюдать все формальности, нам с тобой полагалось бы исповедаться.
Оливер от неожиданности так перехватил вожжи, что лошади стали. Затем, опомнившись, он снова подхлестнул их, но через несколько минут спросил:
— Ты этого хочешь?
— Нет. — Она повела плечом. — И не потому, что боюсь, будто священник побежит с доносом. Просто он скажет, что сумасшедших не венчают.
Оливер несколько успокоился. Хотя это святотатство — идти к одному из церковных таинств без исповеди, но на что такая исповедь будет похожа? Если Селия расскажет всю правду, священник и впрямь может счесть ее помешанной, но если она солжет — будет гораздо хуже. Конечно, на них двоих уже столько грехов, что один лишний, казалось бы, ничего не изменит, однако обман исповедника — нечто качественно иное, чем убийство, прелюбодеяние и даже ересь. Нечто столь пакостное, во что по собственной воле вляпываться никак не хотелось. Так что — из двух зол выбирая меньшее, — лучше от исповеди пока отказаться. Потом… как-нибудь…
Впереди показались припудренные белой пылью сады и виноградники Эйсана. Сам городок был невелик, и дома по преимуществу в нем были не каменные, как в Реуте, а глиняные и выбеленные, пусть и крытые, в отличие от деревенских мазанок, не дранкой, а черепицей, и оттого имевшие вид даже несколько щеголеватый.
Они прокатили по площади, вздымая клубы пыли. День сегодня был не базарный, лишь с пяток местных женщин, надеясь на проезжих, разложили на раскаленных прилавках пучки зелени и овощей, уже увядающих. Женщины разом повернули головы в их сторону, но, сообразив, что Селия с Оливером вряд ли сойдут за покупателей, тотчас забыли о них.
Церковь Святого Калгака не была глиняной, но не была и каменной. Она была деревянной, что являло собою большую редкость для здешних краев, и, сложенная из старых мощных бревен, выглядела бы приземистой, если бы не шпиль.
Оливер выбрался из повозки и вошел в церковь. Там было прохладно и довольно темно, так что Оливер не сразу заметил священника за одной из колонн, сверху донизу покрытой причудливой резьбой. Лики, видневшиеся среди этой резьбы, при желании можно было приписать как ликующим ангелам, так и грешникам, вопящим в аду, и будь у него на это время, Оливер мог бы поискать здесь весьма любопытные символы, вроде тех, что сопровождали образ святого Хамдира, но он не за этим сюда приехал, напомнил он себе. Отец Амрун — так звали сговорчивого пастыря — поправлял фитиль в лампаде перед деревянной же скульптурой — святой Калгак, привязанный язычниками к колесу, перед тем как те повергли его со склона горы. Увидев Оливера, он любезно поздоровался с ним и сразу спросил, с собой ли у него деньги. Оливера подобная прямота отнюдь не покоробила — нужно было еще позаботиться о свидетелях — это отец Амрун брал на себя, но они тоже наверняка захотят получить свое. Оливер вручил священнику заранее заготовленную наличность, тот кликнул служку и дал ему указания. Пока Оливер ходил за невестой (успевшей тем временем привязать лошадей), появились и два свидетеля: один, судя по запаху, из рыбаков, другой отрекомендовался местным ткачом, но, похоже, в трактире проводил больше времени, чем за станком.
Церемония прошла быстро и без сбоев. Отец Амрун призвал благословение Божие на брачующихся, а те в свою очередь повторили за ним все положенные слова. Оливер надел на палец Селии уже подаренное ей кольцо с аметистом. После чего их объявили мужем и женой. Никакого трепета, и даже душевного волнения в Оливере это не вызвало. Селия тоже казалась совершенно спокойной. Это и понятно — в действительности они считали себя женатыми достаточно давно, и оба были равнодушны ко всякого рода обрядности, сколь ни была бы та необходима в повседневной жизни.