Я тебя сделаю!

Муссо-Нова Алисса

«Вот блин! — воскликнул Падишах. — Опять театр мимики и жеста начинается!»

«Надоело!» Он призвал визиря и велел ему: «Шехерезаду записать и опубликовать! Сам читать буду! Надоело многосерийное изложение с перерывами на самом интересном месте».

Визирь попробовал возразить: «Ваше Падишахство! Так у нее только этого года сказок на 27 томов наберется!

А пока печатать будем, она ж еще насочиняет! За ней не угонишься!»

«Не беспокоит! — рявкнул Падишах. — Изволь исполнять, а то к Сальери пойдешь в компанию!»

Визирю этой угрозы оказалось достаточно,

и через три месяца 27 залов дворца занимала библиотека книг Шехерезады.

Ты видишь, Кант, что мир материален!

Сказка на воплощение проектов в реальность

Ночью утомленный Падишах, в прсторечье называемый Ханом, быстро уснул и увидел странный сон. Будто оказался он в незнакомом городе, не понять в какой стране, и сопровождает его только Шехерезада. Не привыкнув ходить пешком, Падишах быстро утомился и потребовал от Шехерезады решить вопрос с транспортом. Сколько ни хлопала Шехерезада в ладоши, никаких чудес не произошло: как уселся Падишах под стенами какого-то собора, так и сидит и даже ничьего внимания не привлекает.

Делать нечего, Шехерезада отправилась на разведку. Собор им оригинальный попался: вроде кирпичное старое здание, но кирпичи как нарисованы на стене. Подошла ко входу — еще чудней: направо католическая часовня, налево — православная, прямо зал закрыт, но сквозь стекло виден огромный зал Собора, по которому прогуливаются призраки. И публика, доложу вам… Один невысокий, сутулый с туго заплетенной в парике косой, и все ему кланяются очень почтительно. Другой важный, толстый в парчовом наряде, но невероятно печален (потом Шехерезада вызнала — это герцог Альбрехт тосковал о неблагодарности подданных). А вообще народу полно, и на разных языках они разговаривают — и по-аглицки, и по-литовски, и по-немецки, и по-французски, и по-польски, и по-русски, как только понимают друг друга!

Падишах, недолго думая, догнал Шехерезаду, стоит, дышит ей в затылок и никак не может понять, как из этой напасти выкрутиться. Вдруг вспомнилось: «ОКсЮМОРон, на тебя одна надежа». Падишах суетливо отвернулся, мысленно поблагодарил ОКсЮМОРона и попросил подсказки. Почему-то на ум пришли строки из стихотворения советского поэта Смирнова:

«И плавится закат над глыбами развалин, Теперь ты видишь, Кант, что мир материален?»

«Кант!», — не помня себя от ужаса, завопил Падишах и проснулся. Последнее, что он увидел, как сутулый господин на него укоризненно взглянул, покачал головой и растаял, как дым от сигарет в музее Глюка. Падишах вздохнул и оглянулся: он дома, в соседней комнате дружно храпят сотни его жен; мягколапые кошки дерутся в коридоре, оглашая своды дворца своими нечеловеческими воплями, а во дворе бряцают оружием охранники, сберегая покой и имущество своего господина.

Он прикрыл глаза и спокойно уже заснул. Шехерезада по звуку дыхания определила, что Падишах крепко

спит, на всякий случай потыкала ему в ребра тонким пальчиком, но он даже не двинулся, только поморщился и проворчал что-то нечленораздельное.

Шехерезада тихо выскользнула из комнаты и поспешила к выходу из дворца. Она и не заметила, что за ней тихо последовал один из фанатов заточенного в темницу Сальери. Он волок за собой контрабас, к контрабасу была привязана медная тарелочка и табличка: «Сами мы не местные». Мода на таблички, введенные Шехерезадой, расползлась среди подданных мгновенно, и многие щеголи имели при себе по полсотни разномастных транспарантов.

Тарелочка скакала за фанатом по камням дворца, жутко грохоча, но таблички на груди Шехерезады заглушали ее напрочь.

Стражники на стене пересмеивались: «Смотри, вот кто это крадется?» — спрашивал один другого, хлопая себя по бокам доспехов.

«А это Шухерезада Остаповна Бендер пробирается незаметно на кухню!» — давясь от хохота, отвечал ему приятель.

«И что, никто ее не видит?»

«Ага, не видит, и особенно не слышит!» — покатывались хохочущие стражники.

«А ктой-то за ней шпионит?»

«А это фанат Сальери с контрабасом громыхает по-шушерски!» — и стражники заливисто хихикали, стуча щитами по кольчугам…

Весь этот грохот разбудил дремавшего в холодке Дракона.

Дракон недовольно зевнул, достал из ведра с водой вставные челюсти и, по привычке бормоча проклятия в адрес стражников, контрабаса и комариного нашествия, поскакал за Шехерезадой на кухню.

Последний раз он был там полгода назад, поэтому такой благоприятный момент пропускать было никак нельзя. Дело в том, что ручка на кухонной двери была невероятно сложной конструкции, и дракону в одиночку никак не удавалось с ней справиться. Сегодня появилась надежда проскользнуть незаметно вслед за гремящей Шехерезадой и крадущимся за ней фанатом.

Кряхтя, Дракон расправил крылья и, припадая на левую ногу, стал разгоняться.

Топот Дракона заставил замолчать стражников и остановиться Шехерезаду. Только глуховатый фанат продолжал упрямо двигаться вперед, волоча за собой контрабас. Шехерезада обернулась и, наконец заметив фаната, ухмыльнулась: этот заплатит за все. Решительным жестом восточная красавица сдернула с шеи таблички и, раскрутив их над головой, метнула в фаната.

Не зря девушка проходила практику после шестого класса общеобразовательной школы в племени североамериканских индейцев — семинолов. Бумерангом полетели таблички! Прихватив по дороге одну из струн контрабаса и пару колков, они на крейсерской скорости врезались в среднюю голову несчастного дракона!

«Доннерветтер!» — выругалась голова по-немецки.

«Парле ву…» — осведомилась вторая.

«Шат ап, девушки!» — рявкнула третья, зажатая в последний момент вследствие своего невиданного проворства кухонной дверью!

Между тем обезумевший фанат оказался на спине Дракона и завопил дурным голосом:

«ПОМОГИТЕ! СПАСИТЕ!»

Зажатая кухонной дверью голова Дракона с недоумением обернулась и поинтересовалась, извергнув струю пара: «Чего орешь?»

«Воры! Крадут!! Не стесняясь, просто ТАК крадут!! — вопил обезумевший фанат Сальери. — Высокое искусство крадут!»