Я вернусь...
Шрифт:
– Вы что же, изволите мне не доверять? – с холодным удивлением спросил он.
– Отчего же? – удивился Флатов. – Я вам полностью доверяю, но ведь бывают же ошибки! Достаточно спутать одну цифру, и деньги, предназначенные инвалидам первой чеченской кампании, уйдут в карман какому-нибудь жулику. Еще одна ошибка – и бездомные сиротки в Ленске останутся зимовать на морозе, а еще один жулик сделается богаче на семьсот пятьдесят тысяч... Согласитесь, ведь мы же не можем этого допустить! Ну давайте, нажимайте! Проверим счета и закончим поскорее. Или это очень сложно?
– Не так чтобы очень, – промямлил
– Так ведь вы сами говорили, – удивился Филатов, – что такие фонды прозрачны. Номера счетов, имена учредителей – все на виду! И то верно: какой смысл в благотворительном фонде, если жертвователь не может нигде разыскать его счет?
– Верно-то оно верно, – с кислой миной согласился Лузгин, – но на деле все не так просто... Техника, знаете ли... У нас тут все ж таки не Япония, не Америка даже...
– Но попытаться-то надо! – с кретиническим энтузиазмом воскликнул Филатов.
И все. Крыть было нечем, и не было рядом Зимина с его совпадениями, и выхода никакого не было... Точнее, выход был, но прибегать к нему Андрею Никифоровичу очень не хотелось.
Был выход! Номер счета в швейцарском банке отчетливо чернел на листке перекидного календаря, и генератор паролей находился здесь же, на краю стола, куда положил его по рассеянности Филатов. А в верхнем ящике этого же стола лежал взведенный, готовый к бою бельгийский револьвер тридцать восьмого калибра. Один точный выстрел, и о Филатове можно забыть. Завалить этого кабана в шкаф, запереть контору... Найдут его очень нескоро, а когда найдут, адвокат Лузгин будет уже очень, очень далеко – не в Штатах, нет, там его непременно выследят и посадят, а где-нибудь в карликовом островном раю, не выдающем преступников, в уютном оффшоре, поближе к своим денежкам...
Он бесцельно поиграл клавишами, пощелкал кнопками мыши и, откинувшись на спинку кресла, разочарованно развел руками.
– Ну вот, – сказал он, – как я и предупреждал: зависло! Техника!
– Ай-яй-яй, – качая головой, сочувственно сказал Филатов. – Надо же, как не повезло! Бывают же такие совпадения!
– Не беда, – утешил его Лузгин и потянулся к ящику стола. – Где-то тут у меня была инструкция... Один компьютерный доктор составил специально для таких вот случаев. Сам-то я, знаете, обыкновенный юзер. Чайник, одним словом. Пользоваться умею, а вот чинить – увы...
Продолжая говорить, он сомкнул ладонь на удобной рубчатой рукоятке и осторожно продел указательный палец в предохранительную скобу. Теперь оставалось только легонько нажать на спусковой крючок, чтобы яйца этого динозавра повисли на входной двери. Прямо из ящика, через стол... Но стол у Андрея Никифоровича был основательный, дубовый, сработанный прочно и без халтуры – на века, под старину, – а револьвер, как ни крути, это все-таки не противотанковое ружье. Словом, руку все-таки нужно было из ящика вынуть, и, мысленно досчитав до трех, Андрей Никифорович выхватил револьвер из стола и навел его на Филатова.
Но и только. Ничего другого он сделать не успел, потому что Филатов, до последнего мгновения стоявший напротив в расслабленной позе, в это самое мгновение – последнее, решающее – перехватил кисть господина адвоката и вывернул ее с такой нечеловеческой силой и проворством, что Лузгин с размаху
– Это не техника зависла, – сказал Филатов, протягивая через стол свободную руку и завладевая револьвером. – Это ты завис, сволочь.
Это была правда. Все пропало, рухнуло, но Андрей Никифорович как-никак был клубмен, а значит, боец, боец закаленный, умелый и беспощадный, и, как только Филатов выпустил его запястье, он бросился в контратаку.
Правая рука у него висела плетью, и начал он с того, что боднул Филатова головой в физиономию. Это был его коронный удар, не раз опробованный в Клубе и там же отработанный до полного совершенства. Ослепленный Филатов послушно отлетел и грохнулся на спину, как чудовищный майский жук. Но, отлетая, он как-то ухитрился прихватить со стола телефон – скорее инстинктивно, в попытке хоть за что-нибудь уцепиться в своем неуправляемом падении, чем сознательно, по злому умыслу, – и, когда Лузгин, перемахнув через стол, насел на него, пытаясь снова завладеть револьвером, с размаху ударил господина адвоката телефоном по уху.
Нежно звякнул в последний раз и умолк навеки упрятанный внутри сработанного под старину корпуса колокольчик. Отлетела в сторону вычурная, тоже под старину, трубка, брызнули осколки желтоватой, под слоновую кость, пластмассы, отскочил и покатился расколотый дырчатый диск. В голове у Андрея Никифоровича тоже что-то звякнуло, и кто-то добрый, исполненный милосердия и сострадания, одним нажатием кнопки выключил во всем мире свет.
Когда свет включился снова, Андрей Никифорович обнаружил, что лежит на полу, а Филатов сидит над ним на корточках и держит у самого его лица мобильный телефон. Телефон настойчиво звонил.
– Ну, давай, – сказал Филатов, – ответь. Только постарайся обойтись без фокусов. Не хотелось бы мочить тебя раньше времени, нам еще многое нужно обсудить.
Эти слова сопровождались чувствительным тычком в то место, которым господин адвокат более всего дорожил и гордился, кувыркаясь на шелковых простынях со своей изобретательной секретаршей. Он приподнял голову и первым делом заметил, что на нем больше нет пиджака. Пиджак обнаружился в странном месте – том самом... ну, словом, в районе ширинки адвокатских брюк. Был он почему-то свернут в тугой ком, и в этот ком упирался ствол бельгийского револьвера. Картина в целом была ясна: пиджак должен был сыграть роль глушителя, когда Филатову вздумается повысить тембр голоса Андрея Никифоровича на пару октав путем простенькой операции.
– Ну, очухался? – спросил Филатов и снова ткнул Лузгина револьвером в то место, которое мужчины берегут пуще глаза. – Трубку возьми!
Правая рука у Андрея Никифоровича все еще не действовала, и трубку он взял левой. В голове у него гудело, в глазах двоилось и троилось, и он не был уверен, что ему удастся связать хотя бы пару слов. Но оказалось, что приставленный к промежности заряженный револьвер чудесным образом обостряет сообразительность, и история с переломом ноги и госпитализацией в Первой Градской сплелась будто сама собой и вышла, кажется, вполне убедительной.