Я...

Тисецкий Григорий Анатольевич

— Всё, — торжественно сказал Антони, закончив.

К столу подошёл всего один человек — библиотекарь, тайно верующий во всё мистическое. Несмело приблизившись к линзам, он взглянул в них…

… Напряжение в сети поднялось на двадцать вольт…

Ошеломлённый, библиотекарь открыл рот. Ещё несколько секунд его разум затягивала дымка неверия. Придя в себя, он тихо и неуверенно промолвил, всё ещё смотря в линзы:

— … Господи… Он говорит правду…

Присяжные с шумом вскочили со своих мест и побежали, толкаясь, к мистическому столу. Вскоре у него собралась целая очередь…

… Напряжение скачкообразно поднималось. «А не катастрофа ли грядёт?», — подумал пророк борец за свободу слова, глотая кофе…

Гробовое молчание

окутало весь судебный зал. Присяжные, опустив глаза, расступились и превратились в восковые фигуры. По образовавшейся дорожке, медленно, нерешительно, мучительно делая шаги, двигался старый судья. Идя, он боязливо оглядывался, но восковые фигуры молчаливы. Да и глаза этих были опущены. Нелегкий путь медленно продолжался… Мотылёк, святой, шумный мотылёк, закружился около пламени свечи. И судья и Антони повернули головы, чтобы проследить движения чудесного создания. Левенгук взглянул на немощного старика: на его лице прочитывалась старость, безнадёжность и потерянность… Вот взгляды их встретились и Антони показалось что-то знакомое в этих глазах. Глазные яблоки были пропитаны ядом страха и сомнениями, но и в них, хоть и слабо, но циркулировала вера в обретение тепла…

Левенгук понял, перед ним стоял Лариоти…

— Они блестят подобно звёздам, — еле слышно проговорил судья Лариоти, указывая трясущейся рукой на линзы.

— Да… — сказал Левенгук…

… Лампочка на кухне внезапно лопнула — пророк подскочил от неожиданности. Он обхватил голову руками, боясь, что произойдёт ещё что-то. Но ничего не произошло. Жена вбежала в кухню. «Представляешь, я только начал читать книгу, как это случилось… Только прочёл аннотацию о каком-то Джаони Лариоти, которого спасли от самоубийства…», — сказал пророк жене, раздвигая оконные шторы.

В соседних домах также не было света, и фонари не горели. Тепло наполнило душу пророка. Удивительно красиво сияли звёзды. Они казались горячими…

Кто понесёт груз…

1

…И с каждым днём делался Иисус всё невыносимее…

Разваливались скалы слоеным тортом, когда Христос ставил ногу на вековой камень, отступала вода, когда Христос наклонялся к дрожащему зеркалу, дабы омыть руки. Раньше всё было по-другому: природа как-то реагировала не столь бурно, да и апостолы жили рядом с учителем в вере и не плелись по городским дорогам сомневающимися фанатиками. Изменилось что-то в мире, изменилось что-то в учителе, и апостолы почувствовали эти перемены. А Иисус, почувствовал ли он? Точно никто не мог ответить: ни всезнающие пески, ни всевидящие птицы, ни всепроникающие грозы. Христос по-прежнему был сыном божьим, по-прежнему его наполняли удивительные способности исцелять и устрашающие блики ясновидений, только вот непонятная пассивность возрастала с каждым днём… «Да он только и делает, что ест и спит. Ещё, правда, всё время упрекает вас…», — однажды тихо сказал апостолам, сидящим у костра, худощавый мальчуган, когда спокойный учитель уже передавал своё тепло покрывалу…

«Уйду я от него! Ой, Уйду…», — обычно повторял про себя Пётр, выслушивая очередную Христову жалобу, и ностальгически вгрызался в воспоминания о днях светлых. Живо представлял он себе картину: жара — пот стекает реками, ветер поднимает пыль в воздух, тупые рожи, вымазанные какой-то дрянью, червивые яблоки, червивые зубы, но всё это как будто за массивными прозрачными воротами, зачиненными на десятки замков. Ведь Иисус рядом. И все эти страдальческие пьяные лица перестают быть такими безобразными и, кажется, становятся способны впитывать свет божественных слов, когда Христос взмывает в своей красноречивости в небо — амвон. Лёгкой и изящной птицей парит он… Вот он подлетает к воротам, касается гладкой поверхности, и те, в момент, разлетаются на множество мелких кусочков

светлячков, не способных поранить. Начинается проповедь. Лица делаются серьёзными, трезвыми, жара перестаёт донимать, всё и все становятся внимательными слушателями. А сердце Петра пляшет — так ему легко и тепло… Пляшет и качает кровь, как никогда раньше…».

«Всё изменилось! Всё перевернулось! Теперь даже Бог не говорит с ним!», — крепко сжимал кулак Пётр, наблюдая за Христовым шатром.

— Я знаю, что случилось! — выпалил Андрей в ту ночь мальчуганова откровения.

— Что? — сонно спросил Иуда, не глядя на собеседника. И Андрей с глупой ненужной улыбкой ответил:

— Он стал камнем…

Апостолы замолкли. Долго они ещё размышляли над тем, что будет с ними, с остальными верующими…

2

…Капиллярик лопнул. Дерзко так лопнул, как лопаются, порой, переспевшие ягоды девственности… Ноздри заполнились естеством красного цвета, закатом, разорвавшим бумажное око. Носовой закат пробудил Иисуса. Ещё сонный, он стёр кровь с губы двумя смежными пальцами правой руки, а потом аккуратно опустил их в рот. Кровь оказалось удивительно сладкой, по яблочному приятной на вкус. Придя в себя, Иисус подумал о необходимости найти кувшин с водой. Он перевернулся на другой бок, вспомнив, что кувшин есть и в его шатре. Пошарив рукой и нащупав кувшин, Христос попытался определить местоположение глиняной ручки. Нащупав и её, он трезво, но нежно обхватил глину рукой. Ему показалось, что глина холодная и неприветливая, но всё же он был благодарен ей за то, что сохранила воду. Мессия смело поднёс кувшин ближе к лицу, в очередном этапе пробуждения по-новому открыл глаза и замер в ужасе: в руке у него была не облагороженная глина, а бесформенный заострённый камень. Наступил ещё один этап пробуждения — и вот в руке снова красовался кувшин. Но Иисус никак не мог успокоиться. Всё в нем было напряжено: каждый мускул тела, каждый нерв тела, даже душа. Полностью смыв кровь, и задрав голову, человек погрузился в ещё больший страх… Что всё это проделки глубокой ночи — самое её дно, он не сомневался. Но вот только зачем…

3

Когда рассвет зашил все капилляры и звёзды — танцовщицы накинули на свои голые тела покрывала, царство сна рухнуло, — наступил час правления дня. Пётр то толком и не поспал — его терзали раздумья. Но, несмотря на это, он ощущал себя обновлённым и здоровым, и не было ни усталости, ни сухости во рту. Пётр огляделся вокруг: апостолы спали, врывшись лицами в утреннее небо. Но вот только, что оно утреннее, они не замечали по той причине, что вошли в сон слишком поздно, и теперь им приходилось любоваться лишь руинами этого царства. Один только вечно бодрствующий Павел перебирал что-то в руках, скорее всего камешки, весело подмаргивая Петру.

— Бог даровал нам ещё один день! — торжественно произнёс Павел, выкидывая камешки на землю.

— Да! — согласился Пётр — Ещё один…

Оба замолчали, не зная, как дальше продолжать разговор. Первым нашёл выход Пётр:

— А, мальчишка? Тот, что вчера… Где он?

— Он попросил лепёшку. Я дал ему две, и он ушёл вместе со своей матерью… Я думаю, учитель опять пойдёт в горы сегодня. Он делает это каждый день вот уже две недели. Я видел, как он выходит из шатра, когда все ещё спят…

— Тогда мы пойдём за ним! Тебе же интересно, чем он там занимается? решительный взгляд поразил Павла.

— Да, — ответил апостол, сдаваясь под напором глаз.

…Иисус покинул шатёр позднее, чем обычно, но с тем же намерением залезть в горы. Проходя мимо кострища с погасшей мощью, он как-то неопределённо посмотрел на сидящих апостолов. Взгляд этот апостолы уловили, но не поняли. Как ни старались, не поняли… Не сказав ни слова Иисус покинул стоянку и по горной трапе начал подыматься вверх.