Шрифт:
— Что? Что ну?
— Видишь, не так это и страшно. Идти с кем-то за руку. Вряд ли в этой стране ты позволишь себе такое еще раз. Поэтому наслаждайся.
В этот момент из моей головы вылетают все недостатки Смерти. Он просто смеется, держит меня за руку и машет рукой другим. Ему нужно шоу, и он его получает, давая мне удивительный шанс пройтись за руку с человеком… Ну, существом, своего пола.
Мы садимся в трамвай, он платит за проезд. Плюхаюсь на средние
Бабульки в трамвае перешептываются. Смерть обнимает меня за плечи, заставляя прижаться к нему. Его холодная кожа пахнет каким-то цветочным ароматом. В тот день мой запах был примерно таким же. Сегодня от меня несет грубым парфюмом, напоминающим смесь виски и табака.
— Это лишь малая часть проблем, — говорит Смерть, смотря то в окно, то на меня. — Ты должен научиться принимать перемены. Встречать сложности, но переживать их. Впереди тебя ждут куда более страшные вещи. Жизнь вообще страшная, уж поверь. Просто моя женушка скрывает все свои уродства под макияжем, — он смеется, встает и вновь протягивает руку.— Приехали, пора в наш мир.
Евгений все это время сидит сзади нас. Он щелкает пару раз зажигалкой, и мы вновь оказываемся в зале. Смерть снова женщина, прыгает в кресло и пристально смотрит на меня.
Сегодня мне она нравится. И в мужском, и в женском обличии. Вчера от меня пахло по-весеннему, тем самым одеколоном, что покупает мама. Сегодня — резким дорогим парфюмом. Я пахну духами, подаренными другими людьми. Смерть права. Все меняется.
Меняется, как и возвращение брата ради меня. Как и мать, тайно посещающая мои выставки. Так и окружающие люди. Сегодня мне тоже есть о ком заботиться. Даже если этот человек уйдет, всегда найдется кто-то новый.
Я талантлив, умен, общителен. Я художник, что мечтает стать психологом. Вокруг меня много проблем, которые надо преодолеть. Например, прочесть письма тех детей, которые реально нуждаются в моей поддержке. Сегодня я влюблен в обворожительный образ Смерти. А завтра? Останусь тут или уйду в мир живых?
— Тебе всего семнадцать, — улыбается Смерть, смотря на картину, что я нарисовал. Она улыбается, водя пальцем по ее изображению на фоне войны, гибнущих от голода и страданий людей. — Как мало это, семнадцать… в эти годы так глупо и забавно любить кого-то.
— В двадцать все переменится, — уверяет Евгений, но его лицо тут же меняется.
— А после двадцати? — спрашиваю у него. Он совсем сникает.
— Если ты доживешь до двадцати, разумеется, — кривая ухмылка.
— Можешь звать своего друга, того, темноглазого, — Смерть уносит с собой картину, перебивая нас с Евгением.
— Орлов! — кричу я Сашке. Он понимает, что будет третьим выступающим.
Евгений все еще водит пальцами по огню, грустно смотря на него и повторяя, как какую-то песенку:
— В двадцать все изменится… надо только суметь дожить…
– 3-
Темные
Нет. Не так. Все совершенно не так! Подожди, Смерть, я хочу внести поправку. У нас же сейчас с тобой много времени, верно?
Она кивает. Вернее сказать, лишь опускает длинные черные ресницы. Темнота их глаз похожа. Они у него и у Смерти одинаково темные. Как-то давно я читал статью о том, что наш глаз не до конца воспринимает черный цвет. И вот однажды ученым удалось найти такое вещество, которое наш глаз распознает как бесконечность. Черную бесконечность.
Да, Смерть, я понял, как хотел начать:
— Я — Олег.
Его черные бесконечности смотрят на меня. Он ждет. Ждет, когда я начну рассказ.
— Нет. Как его имя? — громко спрашивает Евгений, открывая толстую книгу на новой странице. В глубине себя я расстраиваюсь, что наши с ним имена не будут записаны на одной и той же пожелтевшей странице этой книги.
Глава третья.
Птич
— Как? — переспрашивает Евгений. Я вскидываю голову, подхожу к нему ближе, говорю имя громко:
— Александр.
Как-то странно все сложилось в загробном мире. Вроде нет ничего необычного в имени Саша.
Саша. Сашка. Шурик.
Ха. Вот что-что, а на последнее я никогда не замахивался, потому что было как-то странно и немного страшно для самого себя назвать его так. Он же не тот забавный белобрысый очкарик из фильма.
Саша… Он другой. Он словно не из этого мира.
Поворачиваю к нему голову, прерывая свой рассказ. Его черные бесконечности все еще смотрят на меня. Он нервничает. Это заметно. В такие напряженные моменты он начинает потирать правую кисть руки.
Руки, кстати говоря, у него тонкие. Он вообще очень худой. Если помимо Жизни и Смерти, которые сидят сегодня с нами, есть еще и Бог, то он при создании определенно вложил в этого человека самое красивое и утонченное, что имел в баночках для сотворения людей.
— И? — перебивает Смерть. Она, кажется, немного ревнует. Ее супруга Жизнь с появления в комнате Александра пялится на него. Но это равноправная ревность, ведь до этого мы с тобой, милый Смерть, ходили рука об руку в мире живых.
Глаза Жизни, переливающиеся различными цветами, бегают вверх и вниз. Они смотрят, изучают.
— Не надо, — вдруг говорит она, тянется длинными руками к Смерти, пальцами касаясь рукава ее черного платья. — Не надо, прошу, — из глаз Жизни начинают литься слезы. Она, смотря на Смерть, просит хладнокровную леди в черном о чем-то.