Яблоневый дворик
Шрифт:
Обо всем этом я думала, возвращаясь домой на метро. Должна тебе признаться, к тому моменту, когда поезд затормозил на моей станции, я мысленно уже многократно изменила мужу и даже прикидывала, что надену завтра, чтобы подхлестнуть миссисробинсоновские фантазии Джейми. Все это выставляет меня не в лучшем свете, но, боюсь, причины, по которым я не стала звонить Джейми, но держала его карточку у себя на столе, произведут еще худшее впечатление. В числе главных назову обыкновенную трусость. Что, если я неправильно истолковала посланные мне сигналы? Стареющая тетка, клюнувшая на знаки внимания со стороны нетерпеливого юнца… Кроме того, я рисковала статусом приглашенного экзаменатора — не хватало еще дождаться фельетона в бульварной газетке и обвинения в злоупотреблении доверием. Но по-настоящему меня остановила мысль, что именно я должна сделать первый шаг. Это у меня лежала его визитка, а не у него — моя. Я никогда в жизни не делала первый шаг. Это выше моих сил.
На следующий день я снова пришла к студентам. Свой доклад — солидный, но без блеска — представил Джейми. Мускулистый брюнет продолжал есть
* * *
Когда я писала тебе второе письмо, я еще понятия не имела, что в суде установят связь между тобой и тем утром — тонкую, как паутина. Волокно, которое прядет паук, состоит из белка, точнее говоря, из белкового паучьего шелка. Степень его липкости зависит от количества мельчайших капелек, покрывающих каждую нить. Самое интересное, что капля реагирует на движение прикоснувшегося к ней объекта. Если объект неживой, капля к нему просто прилипает. Но если он пытается оторваться, капля проявляет свойства резины, тянется за ним, можно сказать, его преследует.
Все, что когда-либо случилось в моей жизни, включая самые пустяковые события, в некий момент обрело смысл, сплелось в один тугой клубок и склеило нас, как мух в паутине.
4
В следующий раз, как ты помнишь (или не помнишь), мы занимались любовью в неработающем туалете в одном из коридоров служебных помещений позади столовой для сотрудников Палаты общин. Сначала мы выпили чаю с кексом. Столовая находится на первом этаже, из нее открывается вид на реку, но пахнет там, как в любой столовой, — перепревшими овощами. День клонился к вечеру, снаружи смеркалось, небо было серым, маслянисто поблескивала Темза. В дальнем углу вокруг стола расположилась группа официантов в белых куртках и темно-синих фартуках, присев отдохнуть после напряженного обеденного часа. Мы устроились возле окна, и ты пластиковой вилкой тщательно разделил пополам кусок морковного кекса. Я оставила на тарелке половину своей порции, и ты разделался с ней без лишних слов. Под столом ты нашел своим коленом мои, скромно прижатые друг к другу, и раздвинул их. Для прелюдии неплохо: просто, но эффективно.
Через полчаса мы встали и направились в глубину зала мимо отгороженного сектора для членов парламента и вышли в дверь, на которой висела позолоченная табличка «Нет выхода». За ней оказался роскошно отделанный коридор. Увидев, что одна из выходящих в него дверей приоткрыта, ты заглянул внутрь. Комната, в прошлом, возможно, служившая кабинетом, использовалась в качестве временного склада. Целую стену занимали полки, на которых громоздились картонные коробки. На столе выстроились настольные лампы, штук двадцать — латунные, с плафонами зеленого стекла. Ты шагнул обратно в коридор. По какой-то причине комната тебе не понравилась. За углом, в глухом конце коридора, обнаружился неработающий туалет — вполне приличного вида, с деревянными панелями и ковром. Несколько разной высоты перил оказались, как я вскоре выяснила, очень кстати как точки опоры. В самый разгар, посреди безмолвного взаимопоглощения, ты взял в ладонь мой подбородок и нежно повернул мое лицо к огромному зеркалу. «Посмотри», — сказал ты. Я попыталась отвернуться, но ты не пустил и повторил: «Посмотри». Я посмотрела. Двое полураздетых, растрепанных и возбужденных людей. Твое твердое мускулистое бедро, моя поднятая белая нога. Широко раскрытые ошеломленные глаза. Ты прижался ко мне щекой, все еще держа меня за подбородок, и прошептал мне в ухо: «Разве это не прекрасно? Ты прекрасна…»
* * *
Назавтра я поехала в Харроу-он-де-Хилл встретиться с Сюзанной за обедом, но забыла дома телефон. Когда вернулась, обнаружила шесть пропущенных звонков и четыре текстовых сообщения одного и того же содержания. Они начинались со слов «Доброе утро», а заканчивались вопросом «За что мне бойкот? Что я такого сделал? Сжалься!» Обрадованная, я позвонила тебе, чтобы объяснить, в чем дело, и ты захотел узнать, кто такая Сюзанна (моя самая близкая подруга), где мы обедали (в новом малазийском ресторане), симпатичная она или нет (категорически —
* * *
На следующий день, стоя на платформе в ожидании поезда, я послала тебе эсэмэску. Я ехала в Фонд по борьбе с раком, на лекцию об изменениях финансового законодательства. После нашей вчерашней переписки мной владела эйфория. Мой текст был коротким и бодрым: «Привет! Я сегодня в городе. Чаринг-Кросс. Обед?» Сразу ты не ответил, а вскоре мой поезд нырнул в тоннель. У меня было время, чтобы пешком дойти до штаб-квартиры Фонда на Стрэнде, поэтому я не стала делать пересадку на Северную линию и вышла на Лестер-сквер, не сомневаясь, что вот-вот получу от тебя ответ. Но телефон молчал. Я то и дело его проверяла. Ничего. Шагая по улице, я внушала себе, что меня это не задевает. Ты занятой человек. Прекрасно. Я тоже. Правда, я до сих пор в точности не знаю, чем ты так сильно занят, но что с того? Ты тоже ничего не знаешь о том, что я делаю. Тем не менее эти мысли не давали мне покоя. Почему ты так уклончив во всем, что касается твоей работы? Госслужащий? Ты не похож ни на одного госслужащего, каких я встречала, а повидала я их немало.
Когда началось заседание, я положила телефон на стол перед собой, переведя его в режим вибрации, и время от времени бросала взгляд на экран. Ничего. Докладчица, молодая женщина из Министерства здравоохранения, стоя наблюдала, как мы заходим в зал и рассаживаемся. Решив, что пора, она кашлянула, посмотрела на нас, постучала ручкой о стакан с водой и радостно объявила: «Очень хорошо, начинаем».
Стоя у доски, она рассказывала нам о предстоящих изменениях в финансовой политике министерства в связи с принятием нового закона, обсуждение которого шло в парламенте. После этого нам предложили задавать вопросы. Я подозревала, что в их числе будут и враждебные, потому что ученые любят подобные изменения точно так же, как представители всех прочих разновидностей рода человеческого. В зале нас собралось человек тридцать пять — научные сотрудники исследовательских институтов и университетов, чьи интересы затрагивало новое законодательство. Примерно половину присутствующих я знала, но в то утро предпочла сидеть в одиночестве. Вести светскую беседу не было настроения.
Во время короткого перерыва я послала тебе еще одно сообщение: «Привет, занятой человек, в любом случае объявись. Позже у меня самой дела». После презентации я не планировала ничего особенного, но ты об этом не знал. Я уже была на взводе. Может, зря предложила тебе встретиться за обедом. Может, следовало написать: «Хочу наскоро перепихнуться»? На это ты бы отреагировал. После перерыва докладчица отвечала на вопросы аудитории, но твое молчание настолько выбило меня из колеи, что я не могла заставить себя сосредоточиться на происходящем. Меня охватило чувство неуверенности, и, чтобы избавиться от него, я стала рассматривать докладчицу — эффектную молодую женщину. В качестве эксперимента попробовала представить себе, какой ее увидел бы ты. До того, что между нами произошло, я просто отметила бы, что она симпатичная, и забыла об этом. Когда у тебя есть взрослая дочь, особенно такая хорошенькая, как у меня, ты свободна от предубеждения против молодых красивых женщин. В конце концов, ты же знаешь, каково им. Как они чувствительны и ранимы, как вечно сомневаются в своей привлекательности. Тебе хочется их опекать, даже если они приходят в ужас при мысли, что нуждаются в опеке. Но в то утро я смотрела на молодую женщину твоими глазами — глазами мужчины с неукротимым сексуальным аппетитом. (Расскажи мне, дорогой, трудно ли быть таким мужчиной? Мир полон хорошеньких молодых женщин — куда ни повернись, везде картинки с призывно улыбающимися красотками. Не жизнь, а непрерывная пытка.) Я смотрела на нее, как мог бы смотреть ты и как, наверное, смотрели некоторые из присутствующих мужчин. Она была одета, как обычно одеваются молодые энергичные сотрудницы государственных учреждений (это такая особая новая порода): черные брюки, облегающий пиджак, блузка пастельных тонов с глубоким вырезом — экипировка женщины, которая уже добилась всего, чего хотела, и думает, что успех будет сопутствовать ей всегда. Волосы цвета темного меда, модная стрижка. Поворачивая голову, она красиво ими встряхивала. Раскованная, уверенная в своем уме и добросовестности, она не побоялась выступать перед учеными, многие из которых были как минимум в два раза ее старше, давая тем самым понять, что в интеллектуальном отношении считает себя ровней нам. Такая не станет смущаться, рассказывая о своих достижениях, к чему, стыдно признаться, обычно склонны мои ровесницы; такая убеждена, и не без оснований, что ей никому ничего не нужно доказывать. Когда она закончила выступление и предложила задавать вопросы, половина меня была готова аплодировать, другая половина — плакать.
Я глядела на нее и воображала, будто я — это ты. Тебе глубоко плевать на все ее интеллектуальные потуги, ты смотришь на нее через призму сексуального влечения. (Мужчины действительно воспринимают женщин именно так? Мне правда интересно.) Я представляла, как яростно — еще яростнее, чем меня, — ты хочешь ее. Пожалуй, ты никогда не зазвал бы хорошенькую молодую женщину в неработающий туалет, не повел бы за руку в Подземную часовню, не затащил в тесную подсобку. Что она подумала бы о мужчине средних лет, попытайся он проделать нечто подобное? От этой мысли мне стало не по себе, но тут мой сосед поднял руку и сказал: