Яблоневый дворик
Шрифт:
* * *
Примерно через месяц после освобождения я, на целый день оставшись одна, решила съездить в город. Если бы я как следует поразмыслила, то отказалась бы от этой идеи, но я знала, что рано или поздно ноги все равно занесут меня в район Вестминстера, и мне не хотелось оказаться там без подготовки, застигнутой врасплох. Бофортовский институт, здание парламента, Сады набережной Виктории — я позволю себе разок посетить эти места и проверю, преследуют меня тени из прошлого или нет. Потом мне не надо будет бояться, что я наткнусь на нас с тобой и вздрогну, увидев, как мы гуляем под ручку по набережной или сидим в кафе, соприкасаясь коленями. Сделай это один раз, говорила я
Я не пошла туда сразу. Обманывая себя, заглянула в универмаг «Джон Льюис» и даже что-то там купила, затем побрела вниз по Бонд-стрит, мимо открытых нараспашку дверей пустующих дизайнерских бутиков с сияющими хромом вешалками, на которых висят единичные черные одеяния, а рядом неподвижно застыли вымуштрованные продавцы. Потом, двигаясь на автопилоте на юг — клянусь, я сама не заметила как, — неподалеку от Королевской Академии я пересекла Пикадилли, бросила взгляд на афишу и поняла, что выставка меня не интересует. Я даже засомневалась, стоит ли продолжать прогулку; может, дойти до станции метро и вернуться домой? Однако вместо этого свернула на Черч-плейс — только потому, что это пешеходная улица, а мне не хотелось идти вдоль транспортной магистрали.
А потом оказалась там. Я привела себя туда обманом.
Я стояла посередине Дьюк-оф-Йорк-стрит и смотрела влево. Всю неделю ясная погода то и дело сменялась ненастьем, небо было странного желто-серого цвета, а солнце едва пробивалось сквозь плотные дождевые тучи. Старый почерневший дом на углу был обнесен строительными лесами. В соседнем здании, также предназначенном на снос, стены зияли выбитыми окнами — похоже, передо мной очередная потенциальная жертва современной архитектуры. Офисное здание напротив дверного проема исчезло вместе со своими глухими окнами, на которые я когда-то смотрела, гадая, не следит ли кто-нибудь за нами. От него остался только забор, над которым царило серо-желтое небо. На заборе висел большой предупреждающий знак — крупные красные буквы на белом фоне: «ВНИМАНИЕ! ВЕДУТСЯ РАБОТЫ ПО СНОСУ!» За забором ревели экскаваторы, грохотали отбойные молотки, визжали электропилы, перекликались рабочие в касках.
Я стояла, уставившись на забор, когда послышался сильный нарастающий звук, похожий на шум приближающегося к станции поезда. Над забором взметнулась ощеренная пасть ковша громадного желтого экскаватора. Ковш на миг завис и тут же опрокинул вниз свое содержимое. Раздался грохот. Я стояла за забором, но непроизвольно отскочила назад.
Любовь моя, они его уничтожали. Яблоневый дворик почти исчез. Причина моей гибели погибала в свой черед; ее разбирали кирпич за кирпичом.
Я еще немного постояла, слушая звуки разрушения. Потом прошла переулком, надеясь отыскать тот дверной проем, в котором ты оставил внутри меня свою ДНК. Я не смогла его найти. Все они казались недостаточно глубокими — но, в конце концов, в тот вечер было темно. Вспышка страсти, слияние и взаимное поглощение — сейчас невозможно поверить, что я была на это способна. При дневном свете все выглядело иначе. За забором, под серо-желтым небом, громко, ничего не стесняясь, трудились экскаваторы, молоты и дробилки.
* * *
А сейчас, любовь моя, я открою тебе свою постыдную тайну. Иногда я встаю среди ночи. Выскальзываю из постели. Гай поворачивается во сне, но, даже если просыпается, ему хватает благоразумия не следовать за мной. Я прихожу сюда, наверх, к себе в кабинет. Включаю масляный радиатор и компьютер — после суда мне его вернули. На мониторе мигают огоньки, начинает щелкать радиатор, и я с сухими глазами и ясной головой открываю папку «Админ». Внутри этой папки есть другие, внутри них — третьи и так далее. Наконец я добираюсь до папки «Письм_Бухг» и, чтобы еще раз убедиться, проверяю каждый файл, открывая их один за другим. Я уже делала это десятки раз, но продолжаю рыться в папках снова и снова. Я ищу то, чего в них нет.
Я ищу документ под названием «НАЛОГ_запрос_3», который создала больше двух лет назад, в ночь после нашего первого свидания в
Единственный, кто мог это сделать, — мой муж. Видимо, он поднялся сюда сразу после моего ареста, возможно даже, пока в доме была полиция. Из этого вытекает, что он заранее знал о существовании файла. Удаляя его, чтобы защитить меня, он рисковал. Если бы его поймали, он автоматически стал бы моим сообщником.
Я ищу файл, хотя знаю, что его там нет. Но я ищу и кое-что другое. Информацию, которой там нет и не может быть. Меня интересует факт, который стал бы мне известен, будь у компьютера глаз, наблюдающий за сидящим за клавиатурой человеком и записывающий не только его действия, но и мысли. Я сижу, глядя на монитор, и пытаюсь угадать, прочитал мой муж файл, прежде чем его стереть, или нет.
* * *
Я ничего больше не пишу. Я стала умнее. Пока хватает сил, просматриваю файлы, потом закрываю папку за папкой, как дежурный одну за другой гасит лампы в общежитии.
Потом откидываюсь в кресле, запахиваю халат и отдаюсь убаюкивающему теплу радиатора. В голове у меня пусто. За окном встает рассвет. Я полулежу в кресле, и в памяти оживает полустертое, но до сих пор болезненное воспоминание.
Это мы. Насытившись друг другом, мы лежим в постели. Мы в квартире в Воксхолле, которую я считала секретной, — как выяснилось, она принадлежала покойному дяде твоей жены и пустовала в ожидании ремонта. Мы лежим полураздетые, обнявшись, сдвинув в ноги одеяло без пододеяльника — и без него жарко. Через тюлевые занавески проникает свет — тусклый, но все равно предательский: он показывает каждую морщинку, каждое пятнышко — красноречивые свидетельства моего возраста, но, по крайней мере, он точно так же безжалостен к тебе. Стоит конец сентября, но на улице на удивление тепло. Комната маленькая и голая. Мы лежим лицом друг к другу, полураздетые, тесно обнявшись. Одной рукой ты обхватил меня за талию, другой за плечи и, запустив пальцы в волосы, держишь мой затылок, так что мое лицо вжимается тебе в грудь. Мне кажется, что ты дремлешь, ты уже несколько раз засыпал и просыпался. Я не сплю и жадно впитываю смесь твоих запахов — кожи, волос, чуть-чуть пота, аромат нашей страсти. Мне нужно в туалет. Интересно, если я буду очень-очень медленно и осторожно двигаться, смогу ли я высвободиться, не потревожив тебя? Мне мешает твоя рука в моих волосах. Несколько мгновений я лежу, наслаждаясь ощущением твоей руки на талии — ее тяжестью, ее хозяйской хваткой. И хотя мой нос так вдавливается в тебя, что волоски на груди щекочут мне ноздри, я улыбаюсь.
Я знаю, что ты уже не спишь. Уткнувшись тебе в грудь, я тихо говорю:
— Знаешь, чего я на самом деле хочу?
— М-м-м? — бормочешь ты.
— Я хочу, чтобы ты его убил, — говорю я. — Я хочу, чтобы ты превратил его лицо в кашу.
Ты не отвечаешь, только еще крепче обнимаешь меня. Я прижимаюсь к тебе. Твое дыхание опять становится сонным.
Через некоторое время я пробую пошевелиться, хотя ты дышишь глубоко и равномерно; я не хочу тебя будить. Я приподнимаю голову, чтобы видеть твое лицо.
Ты даже не открываешь глаза. Слегка хмуришься. Твоя рука — та, что на талии — крепче прижимает меня к себе.
— Я так не думаю… — сонно бормочешь ты.
Мы еще теснее прижимаемся друг к другу, и я улыбаюсь. Я улыбаюсь своему дурачеству и твоему тоже. Мы оба знаем, что я могла бы встать, если бы хотела, что все это — твоя требовательность, моя покорность — всего лишь игра, приятная нам обоим. Еще несколько минут мы будем делать вид, будто я — твоя, а ты — мой. Пока что у нас нет другого выбора, а значит, нет и ответственности. Если мы не более чем жертвы своих страстей и всепоглощающих желаний, то никакого греха в том, что мы делаем, нет; не так ли? Никто от этого не пострадает. Мы свободны от стыда, от чувства вины. Мы невиновны.