Яблоневый дворик
Шрифт:
* * *
С тех пор как мы встретились, прошло немногим больше двух лет. Два дня назад я вышла из тюрьмы, отбыв три месяца из шести за лжесвидетельство. Я признала свою вину при первой возможности и потому получила относительно мягкий приговор. Суд был в январе. Меня выпустили условно. Я на свободе, но не свободна. Если я нарушу условия, меня в любой момент вернут в тюрьму.
Тебя признали виновным в убийстве по неосторожности и приговорили к четырнадцати годам тюрьмы. С учетом времени, которое ты уже провел в заключении, и скидки за хорошее поведение ты можешь выйти через пять или шесть лет. Меня признали невиновной в убийстве по обоим
* * *
То, что ты меня предал, частично сработало. Чаши весов покачнулись. Моя ложь под присягой словно приуменьшила твою вину. Неприглядные поступки, совершенные мной, делали тебя менее безнравственным. Тебя признали виновным в убийстве по неосторожности по причине потери самоконтроля.
* * *
Я лежу в гамаке, смотрю в небо и думаю о тебе, моем любовнике Марке Костли, бывшем офицере полиции, который работал в службе безопасности парламентского комплекса на административной должности, любил заниматься сексом в необычных местах и сочинять о себе небылицы, потому что это позволяло ему не чувствовать себя заурядным клерком. Тебя не взяли в шпионы, любовь моя. Реши они иначе, ничего этого не произошло бы.
Мой любовник Марк: кем он был? Человеком, которому обычная жизнь казалась слишком пресной. Человеком, который искал острых ощущений и находил их главным образом в сексе да в выдуманных историях. Подобно тому как Джордж Крэддок увлекался все более жесткой порнографией, пока не утратил способность отличать свои фантазии от действительности, так и твоя потребность в щекочущих нервы историях, начавшись с сексуальных авантюр, закончилась убийством. Проблема с фантазиями в том, что на них подсаживаешься.
* * *
Подходит Гай и встает на нижней ступеньке крыльца. Он видит, что я смотрю на него, и улыбается. У него в руке чашка с чаем. Он подносит ее ко рту, отпивает, затем приподнимает жестом, означающим: хочешь? Я качаю головой и закрываю глаза, чтобы он ушел. Когда я их вновь открываю, он все еще здесь, но рядом с ним стоит Адам. Он держит в руках шлифовальный станок. Станок старый, ему больше двадцати лет. Гай с Адамом перебрасываются по этому поводу парой шуток и возвращаются в дом.
Примерно час спустя Адам выходит на крыльцо, садится и, не глядя на меня, сворачивает самокрутку. Я вижу, что Гай стоит у окна на втором этаже и смотрит в сад. Он говорит по мобильному телефону. Заметив мой взгляд, он инстинктивно разворачивается и отходит от окна. Интересно, с кем он говорит. С Розой?
* * *
Чуть позже приезжает Сюзанна. Она выходит в сад, неся пакет с булочками и картонный поднос с углублениями, в которых стоят четыре одноразовых стаканчика кофе. На минуту ее высокая стройная фигура застывает в дверном проеме. Она смотрит на меня, лежащую в гамаке, словно оценивая мое состояние. Потом улыбается и идет ко мне, осторожно переступая по траве светлыми босоножками. Садится на камень в паре футов, опускает поднос на траву, вынимает два стакана и один протягивает мне.
— Привет, — говорит она, привстает и наклоняется меня поцеловать, отводя в сторону руку, в которой держит стакан. — Я подумала, тебе захочется приличного кофе.
Сюзанна кладет мне на живот пакет с булками. Там он и лежит.
Я неуклюже, чтобы не облиться, подтягиваюсь в гамаке. Сюзанна со своим стаканом возвращается на камень и подставляет лицо солнцу. Некоторое
— Я думала, Гай с Адамом тоже захотят выпить кофе.
Я не отвечаю.
Сюзанна — подруга, о которой можно только мечтать. Я вижу ее замешательство. Она мнется, подбирает слова поделикатнее. Я терпеливо жду, и она наконец тихо начинает:
— Каждый день, ты знаешь, каждый день в конце заседания… Это было ужасно. Смотреть на тебя с балкона и знать, что сейчас тебя уведут, что у тебя нет выбора, что ты поедешь в тюрьму. Каждый день я спускалась по лестнице и выходила на улицу, и каждый день, даже когда шел дождь, глубоко вдыхала, не в силах поверить, что я просто взяла и вышла, а ты этого сделать не можешь. Это было ужасно. Иногда я слышала разговор этих двух стариков… Особенно кипятился дед. Твердил, что ты хуже всех. Кретин. Как я его с лестницы не столкнула… — Она смотрит на меня с бесконечной нежностью. — Первым делом, до того как сесть в электричку, я звонила Гаю. Я звонила ему каждый день. Он взял с меня слово. Я выходила, забирала из кафе напротив свой телефон и потом тут же, на улице, иногда под дождем, включала мобильник и звонила. Я не проверяла сообщения, пропущенные вызовы — я набирала номер Гая, потому что знала, что он ждет моего звонка. Каждый день я давала ему подробный отчет. Как ты выглядела? Спокойно ли держалась? Кто в этот день выступал в суде и что они говорили? Хорошо ли справляется наш адвокат? Как, на мой взгляд, обстоят наши дела? Я шла к станции — мимо бара, где полицейские собирались за вечерней пинтой, через дорогу, косясь на автобусы и такси, потому что там всегда сплошной поток, — и все это время говорила с Гаем. Даже если я понимала, что опаздываю на электричку, я не могла войти в метро и потерять сигнал, пока не расскажу Гаю все.
Я не отвечаю. Она смотрит на стаканы, предназначенные Гаю и Адаму, — беспокоится, что кофе остынет. Для апреля необычайно тепло, но воздух еще прохладный.
* * *
Когда же это произошло? В какой момент ты решил меня предать?
Наверное, это случилось в камере в Олд-Бейли во время одной из консультаций с адвокатом. Эта хладнокровная молодая женщина, конечно, произвела на тебя впечатление. Ты был побежден ее очевидной компетентностью. Ты начал смотреть на нее как на своего ангела-мстителя. Или, скорее, как на добрую фею.
Возможно, это случилось, когда мисс Боннард, прочитав по дороге в суд отчет доктора Сандерсона, попросила об отсрочке. Наверное, тогда ты уже осознал серьезность своего положения. Или это случилось, когда ты у себя в камере читал заключение, которое не оставляло от диагноза пограничного расстройства с элементами нарциссического расстройства личности камня на камне.
Я думаю, что, добившись отсрочки, мисс Боннард пришла к тебе. Я представляю, как ты следил за ее лицом, пока она осторожно объясняла тебе, что это заключение, по-видимому, ставит крест на защите на основе ограниченной вменяемости, потому что дискуссия по поводу диагноза скорее всего будет — я уверена, что она использовала именно это слово — проблематичной. Для нас. Адвокаты очень любят говорить: «Это будет для нас проблематично».
Может быть, эта мысль бродила у тебя в голове и раньше, а может, явилась, когда ты слушал показания доктора Сандерсона. Блистательной мисс Боннард не удалось поколебать его уверенность ни на йоту. Странная вещь: доктор Сандерсон производил крайне отталкивающее впечатление — бессердечный циник, ни капли человечности. Но к концу перекрестного допроса никто в зале суда не сомневался, что его выводы относительно твоего психического здоровья абсолютно справедливы. Что ты чувствовал, понимая, как тают под его напором твои шансы на оправдательный приговор?