Ядерные материалы
Шрифт:
– Я понял, - быстро и хмуро произнес Леонид Павлович.
– Так вот... Моя персона во всеоружии, так сказать, - доложил француз.
– Я, в общем, тоже...
– стесненно кашлянув, подтвердил свою готовность к получению мзды Леонид Павлович.
– Буду у вас через часок, - сказал Фурье.
– Не возражаете? Извините... Голос его отдалился, и он произнес что-то в сторону неизвестного лица, находящегося с ним рядом.
Слух замминистра уловил: "Часа через полтора... Да, как обычно... Ага, у окна..."
– Не возражаю, - скованным голосом произнес Леонид Павлович.
–
– Ну что вы!
Опустив трубку, он внезапно подумал, что звонил француз из ресторана и, вероятно, беседуя с ним, одновременно давал какие-то распоряжения или метрдотелю, или официанту, заказывая очередной стол яств.
Для кого вот?..
Этой мыслью, впрочем, Леонид Павлович долго не терзался и будущему собутыльнику француза ни чуточки не завидовал. Повторить сумасшедший вечер ему категорически не жаждалось.
А жаждалось отсидеть этот час, дождаться конверта, отдать французу документ с резолюцией - и срочным порядком отправиться домой, где выпить полстаканчика коньяку, уйти в спальню и, завернувшись в одеяло, провалиться в волшебно избавляющий от физических страданий сон.
Под шипение жены, конечно. Эта дура даже в общем не понимает, как тяжело ему достаются деньги. Не понимает, и все!
Ей бы вот так... Выдержать! Это же-с ума сойти! Сиди тут на грани инфаркта и жди обалдуя французского! На валокордине и водичке! Объясни ей! Стерва...
Ему подумалось, что, возьми он в жены умницу секретаршу, все было бы по-иному... С пониманием женщина, со знанием людей и жизни...
А хотя, пришла последующая мысль, все они в принципе - одинаковы! Что те две вчерашние сучки, что эти кобылы с жопами раскормленными...
По крайней мере, для него. Вынужденного платить им за любого рода взаимные интересы. За давешний разврат, за умелое секретарствование, за семейный ужин и будущий предсмертный стакан воды...
Плати, Леонид Павлович! Кому - процент, а кому - долю. А как не сумеешь заплатить - никому не станешь нужен! А потому - что? Потому надо получать. Опять-таки: либо - долю, либо - процент.
КАМЕНЦЕВ
Солдат спал. Спал глубоко и утомленно. Он, еще не веря этому, прижался щекой к облупленной, изъеденной ржой стене бытовки, теплой от полуденного солнца - уже тускленького, осеннего, размытого поволокой легких струящихся облаков.
Осторожно провел ладонью по слезящимся от песчаного ветра глазам, всматриваясь в затекшее, смурное лицо прикорнувшего караульного "старичка", сидевшего на неуставном табурете и привалившегося затылком к стойке сторожевой вышки.
Прислушался, настороженно водя по сторонам головой. Зэки, сотоварищи по несчастью, работали вдалеке, за отвалами песка, откуда с порывами колкого ветра доносились приглушенные удары кувалд и шипение электросварки. Бригадир ушел из бытовки в глубь зоны, взглянуть на труды подопечных, и теперь он, Сергей Каменцев, остался один на один с внутренней запреткой рабочей зоны и с ветхой, грубо сколоченной из старых жердей и досок вышкой, где находился сморенный дремотой конвойный - способный, впрочем, в любой момент очнуться, передернуть затвор "калаша" и...
Громаду рабочей зоны, где шло строительство шлюза, опоясывал многокилометровый дощатый забор. Криво протянувшись
Тюремная архитектура в созидании заграждений - обычно строго прямолинейная - в данном случае терпела ущерб от нехватки стройматериалов, и огрехи ее, видимо, должна была компенсировать солдатская бдительность. Естественно, категорически исключавшая преступный сон на посту.
Шел первый месяц его, Каменцева, срока. Первый месяц из предстоящих семи лет. Он уже свыкся с черной спецовкой, с заплатой лоскутной бирки на груди, обозначавшей его имя и номер статьи УК, свыкся с узкой панцирной шконкой, теплой барачной вонью, разводами на лагерный тяжкий труд, шмонами контролеров и окриками конвойных, покорностью перед блатными, "бугром" и начальником отряда низкорослым белобрысым лейтенантиком - надменно-хамоватым распорядителем его нынешней тюремной судьбы. Свыкся, принял как должное, полагая, что теперь остается одно: стиснуть зубы, незаметно и скромно сосуществуя в толпе подобных, не навлекая на себя ни гнева начальства, ни нападок извечно готовых к конфликту блатарей, не подставляясь ни поступком, ни словом под злобу и изощренное коварство лагерного быта.
И вот - шанс...
Но только шанс ли? Месяц назад здесь, в рабочей зоне, по окончании смены, недосчитались одного из зэков. Конвой проверил контрольно-следовую полосу, не обнаружив на ней следов, командир роты, полистав журнал со списком выезжавших из зоны машин, вышел к понурым зэкам, выстроенным в пятерки и, умудренно усмехнувшись, предложил:
– Подельник не хочет расколоться, в какую щель корешок его забился и куда пайку спроваживать надлежит? Нет? Так пусть по дороге в жилой сектор подумает. Об ответственности за соучастие. Бегунка мы найдем, а за раскол и за облегчение труда нашего большую поблажку обещаю. Думай, подельничек, думай!
То ли надумал тот, кому поблажку посулил капитан, и, вняв призыву, раскаялся перед "кумом", кто допрос бригады поодиночке незамедлительно в своем кабинете учинил, то ли конвойные псы беглеца унюхали, но уже через два часа вытащили бедолагу из выгребной ямы сортира, в стене которой он нишу себе вырыл, дабы отсидеться в ней пару недель до очередного выходного дня, когда караул с зоны снимут; оббили о его ребра солдатики и офицеры мысы своих сапожищ - и бросили в штрафной изолятор на голый бетон, причитая сокрушенно, что, мол, кабы покинул он зону, был бы раскручен на новый срок, а так - эхма!
– лишь легким испугом обошелся, счастливец...
После изолятора отправлен был бегунок на больничку - по причине внезапных внутренних кровоизлияний и общего упадка здоровья - видимо, как отрядный сказал, случившегося от огорчения по поводу незадавшегося побега. Ну а после огорчился неудачник до такой степени, что и помер в закрытом медучреждении с диагнозом универсальной сердечной недостаточности, явив зэкам яркий пример вреда поползновений к оставлению территории, заботливо охраняемой государством и его специализированными вооруженными силами.