Ялгуба
Шрифт:
Ну, я решился. Подхожу спокойно к тетке Наталье, помог ей воду зачерпнуть в ведра^ а сам мимоходом, будто ни к чему мне, и спрашиваю:
«Не видала ли, тетя, где сейчас Марья находится?»
А она так на меня лукаво посмотрела, что душа моя ушла в пятки.
«А вот,— и показывает на новую, свежесрубленную избу в другом конце деревни,— вот там Марья теперь и живет, почитай, уже месяца два как перешла...»
Эх, думаю, горе мое, покинула меня Маруся с ребятами! К кому же она перешла теперь?
Это внутри меня кипит...
А тетке Наталье я, конечно, даже и слова не сказал про такие душевные дела...
«Хорошая, говорю, изба».
«Еще бы не хорошая! Всем обществом рубили, вперегонки старались. Уважили нашу Машу».
Ну, думаю, всем обществом рубили, не иначе как за товарища Рыкова вышла... Он у нас который год прозябает холостяком... Прельстилась... Идти некуда, подхожу к лавочке, вижу — торгует там Рыков.
«Ударникам лесозаготовок привет!» — кричит и рукой машет.
Нет, думаю, не то. Не стал бы мне по такому случаю рукою махать... Значит, председатель колхоза... Тогдашний был не из наших мест. В районе имел жену. А здесь, значит, к Марье, думаю, подошел. Его-то понять могу, а ее ни за что: чем прельстилась, на что польстилась? Плешь с бородой, — головы не было.
Брожу это я так по деревне, а уж смеркается. К ночевке готовиться надо.
Ну, думаю я, в своей деревне у других проситься ночевать стыдно, сбегаю-ка в соседнюю. Всего километров восемь. Там и заночую. А надо было проходить мимо этого дома. Ну, я котомку вскинул, топор за пояс, пилу через плечо — и продвигаюсь.
По сторонам не гляжу, знакомых не замечаю. Иду... Поравнялся я с домом, и вдруг под ноги наш пес бросается... Прыгает, ластится, хвостом по земле метет — пылит. Даже скулит от удовольствия.
Эх, думаю, в животном — и то ласка есть. И то помнит, А женщина взяла да и забыла...
И горько тут стало мне на душе. Захотелось приласкать детей... А тут они сами выкатываются: с псом играли, за ним и выбежали. На шее повисли, за руки хватаются. Сынишка себе пилу и топор взял и гордо шагает.
«Дай, говорю, мне обратно!» — и поцеловал его: дескать, прощайте, ухожу...
И вдруг слышу голос Маруси:
«Федя!»
Вглядываюсь. Она и стоит на крыльце, меня зовет. Говорит:
«Уже вся деревня тебя видела, доносили мне, что явился, по улице ходишь, в лавочку заглядываешь. А домой ко мне, к жене, не заходишь. Или спутался с кем на заготовках?»
«В лавку я зашел, Маруся, чтобы купить ребятам гостинца. А по деревне хожу — дома своего не нахожу...»
«Нет старой избы у нас, Федя»,
«Пришел на побывку, придется
«Никого и не надо брать».
«Одним нам никак не управиться».
«Да и управляться не надо. Изба-то уже готовая есть, срубленная. В нашей избе и живем. И ужин готов, сейчас за стол сядешь снедать».
«Какая же это наша изба? Не путай, говорю, Маруся».
«Да я не путаю... Моя это изба — значит, и твоя...»
«Да откуда она у тебя взялась? Разве без меня еще раз замуж вышла, да враз и овдовела...»
«Брось, говорит, пустяки загадывать. Наша это изба. Колхоз нам ее взамен прежней и построил».
«Чего ж он так резво за работу взялся?» — спрашиваю я, а сам не знаю еще, верить или не верить.
«Вижу,— говорит она,— что действительно в лесу вы живете... Сторожила я в поле урожай снятый и сено в зародах... Колхозное имущество — на круглый год... Ну и задумал кто-то — потом выяснили — сверх плана поживиться этим добром. В этом году больше сняли, чем всегда...»
— А в этом еще больше, чем в том,—вставил Антон Ильич.
— Значит, надо было им отвлечь сторожа от исполнения служебных обязанностей. А при мне дробовик был. Ну и придумали, как отвлечь... Смотрю, ночью вдруг чего-то огнем в деревне полыхнуло. Рассердилась: кто разводит костер в такой ветер!.. Нет, то не костер был...
Через минуту вижу, дом горит. Стала я в воздух стрелять... чтобы разбудить людей. Чей бы мог дом гореть? Уж очень близко от моей избы разгорается.
Зазвонили в колокол.
Голоса слышу, крики. И вдруг поняла я — это мой дом горит.
Сразу схватилась бежать.
Пробежала метров двадцать, дыхание перехватило. И вижу: по дороге к стогам чья-то тень прошмыгнула. Ну, тут я сразу вспомнила: «Кто я? Сторож, в ответственный момент года, на ответственном колхозном посту! Я побегу спасать свое барахло, а здесь весь урожай спалить могут».
«Стой!» — говорю себе.
Стою это я. Нет, не стою — по полю мечусь туда и обратно. И вдруг голос чей-то из канавы, да такой придавленный, нутряной, чтобы страшней было и непохоже на настоящий:
«Марья, твой-то дом горит...»
Я как на этот голос стреляла...
Замолк он.
А я о детях... От них, наверно, огонь. Может, они сгорели, может, горят сейчас. И опять к деревне метнулась.
Снова одумалась. Если сгорели, все равно не помогу. А сейчас там люди: колхозники, родственники. Что можно — сделают. Косынка с головы слетела. Простоволосая бегаю по полю, все около снопов. Даже плачу...
К утру сменщик пришел:
«Все сгорело, дотла...»
«Я,— говорит мне Марья,— чуть ума не решилась».